Дверца старого шкафа снова сошла с петель. Я вздохнул, достал отвертку и улегся на пол, чтобы закрутить злополучные винтики на место. В воздухе пахло пылью и деревом. В этот момент в комнату зашел семилетний Артемка. Он присел на корточки рядом и уставился на меня своими большими, серьезными глазами.
— Пап, а что ты делаешь?
— Чиню, — буркнул я, пытаясь поймать капризный винтик, который все время норовил укатиться под тумбочку. — Вот, видишь, дверца сломалась. Петли ослабли.
Сын помолчал, наблюдая, как я ворчу. Потом пальчиком ткнул в ту самую щель в задней стенке шкафа, которую я всегда маскировал, ставя к стене.
— А это что за дырочка?
— Просто дырочка, — отмахнулся я. — Шкаф старый, бывает.
— Нет, — настаивал он. — Она не простая. Она волшебная.
Я прекратил возиться с отверткой и перевел взгляд на сына. Он смотрел на щель с таким благоговением, будто это был портал в Нарнию.
— Волшебная? И что же там?
— Оттуда выходят истории, — без тени сомнения заявил Артемка. — Ночью, когда мы спим. Они тут внутри живут, среди маминых платьев и наших курток. А днем им темно и скучно. Вот они и делают эту дырочку, чтобы выглянуть наружу. Посмотреть на солнечных зайчиков и послушать, как мы смеемся.
Слова Артема повисли в воздухе, и пыль в луче света у окна вдруг закружилась в каком-то особенном, магическом танце. Я перестал чувствовать раздражение от нелепой поломки. Я смотрел на эту щель — кривую, с заусенцами, которую всегда считал браком, дефектом. А для моего сына это был дыхательный клапан для сказок.
— Пап, а может, не надо чинить так сильно? — тихо спросил он. — А то историям нечем будет дышать. Они задохнутся.
Я отложил отвертку, посмотрел на почти прикрученную петлю, потом на сына, потом на щель. Взрослый во мне кричал, что вещь должна быть функциональна, цела, совершенна, но что-то более глубокое и теплое шептало, что немного волшебства важнее идеальной геометрии.
— Знаешь что, Тем? — сказал я и поднялся с пола — Ты прав. Пусть дышит.
Я не стал закручивать последний винтик до упора. Дверца теперь закрывалась чуть кривовато, с едва уловимым зазором, но для меня в этом зазоре теперь жило что-то большее, чем пустота. Там жил целый мир, который мне подарил мой сын. Мир, в котором у каждой старой вещи есть не только поломки, но и тайны. И эта детская мудрость оказалась куда прочнее любого винта.