"Если мы явились на войну во множестве отношений неготовыми, и если потерпели нечто незабываемо-ужасное, то этим обязаны, главным образом, военной бюрократии нашей..."
"Евреи усиленно выкрещиваются и ползут в нашу армию: немалое их число доползло уже до штаб- офицерских и даже до генеральских, чинов".
"Я прекрасно знаю, что военному ведомству очень неприятны указания на промахи по разным частям его громадного управления, но что же делать? Роль печати вовсе не в том, чтобы составлять хвалебный хор очиновничившимся нашим генералам".
21 июня 1911 г.
Недавно мне пришлось отметить крайне враждебную выходку по моему адресу правительственной газеты «Россия». Теперь такую же скверную, хотя в более тонком стиле, выходку нахожу в другой казённой газете—«Русский Инвалид». Если бы речь шла о систематическом союзе правительственной печати с еврейской, когда им угодно почтить меня своим вниманием, то и этот курьёз не лишён был бы некоторого интереса; но в данном случае вопрос стоит об обороне России, о самом важном из всех орудий обороны—солдатском ружье, и я обязан парировать инсинуацию военной газеты с возможною обстоятельностью.
Дней десять назад была напечатана моя статья «Пристрелка ружей». Я писал, что люди, имеющие сношения с Австрией, сообщают мне, что там война с нами считается уже решённой, и что война эта, по общему в Австрии убеждению, будет объявлена не далее, как в будущем году.
О громадных военных приготовлениях Австрии знает весь свет; не только в австрийской, но вообще в европейской печати держится мнение, что война готовится именно с Россией. Не желая быть голословным, я перечислил многие и самые разнообразные признаки надвигающейся грозы.
Естествен был вопрос—готовы ли мы к войне на этом фронте, и готовы ли прежде всего с главным элементом обороны—с солдатским ружьём. Опыт последней войны показал, что 94 проц, выбывающих из строя солдат поражаются ружейными пулями. Естествен был и другой вопрос: чьи ружья лучше, наши или австрийские. Сведущие люди утверждают, что «если произвести состязание на боевую меткость одними и теми же стрелками, то громадное преимущество окажется на стороне австрийских винтовок при всех видах прицельной стрельбы». Прошу читателя русского не только по паспорту,—сказать по совести: важный это факт или не важный? И имею ли я право, как публицист, бить по этому поводу тревогу или не имею?
Чтобы не говорить бездоказательно, мне пришлось в названной статье вдаться в некоторые подробности пристрелки ружей, как наших, так и австрийских, ибо главное преимущество последних состоит в почти абсолютной меткости вследствие особого метода пристрелки. Я обязан был указать, нет ли средств исправить недостаток нашего метода, и указал на прибор известного изобретателя Ливчака, прибор, уже испытанный военным ведомством, одобренный им и официально рекомендованный циркуляром главного штаба.
Станок, как утверждают, оказался наилучшим из всех заграничных и впятеро дешевле их. Спрашивается, есть ли нужда указывать на этот станок, если военное ведомство само его испытало, одобрило и рекомендовало? Оказывается, есть нужда, и большая: несмотря на рекомендацию и одобрение военного ведомства, войска фактически лишены возможности пользоваться этим станком вследствие отсутствия у г. Ливчака средств исполнить заказы, поступающие к нему из войск.
Такой оборот дела мне показался до глупости странным. Мы накануне войны, и всего вероятнее на двух фронтах, ружья наши заведомо плохо пристрелены—и у нас всё-таки находят возможным тратить драгоценное время на взыскивание каких-то не то 10, не то 50 тысяч рублей. Вот суть моей статьи «Пристрелка ружей». Спрашивается, как же отнеслась к ней печать?
Жидовская печать оценила мою статью по своей жидовской совести. Раз я указал на чей-нибудь прибор, значит с моей стороны это реклама изобретателю, услужливая реклама, с намёками даже, что она оплачена.
Допустить, что у русского человека есть тревога за родину, подавно разбитую и опозоренную, жидовская печать никак не может: о печальной судьбе России, о её возможных в будущем поражениях Жиды никакой не допускают заботы, кроме, непременно корыстного гешефта.
К глубокому моему изумлению, и казённый военный орган присоединился к этой жидовской точке зрения.
«Изобретатель,—говорит «Русск. Инвалид»,—домогается выдачи субсидии или покупки его изобретения в собственность казны, и тревожная статья М. О. Меньшикова очень прозрачно преследует эту единственную, по-видимому, цель...»
Далее мне делается упрёк в «случайном соединении очень тревожных, важных и требующих тщательной продуманности вопросов с вполне понятным желанием помочь изобретательному человеку».
Хуже того: «Окончательное впечатление от указанной статьи «Пристрелка, ружей», по словам «Инвалида», такое: «начиная со второго столбца статья переходит в... рекламу изобретённого Ливчаком станка для точной и ускоренной пристрелки винтовок существующего у нас образца».
Я не знаю, кто в «Русском Инвалиде» писал этот отзыв. Судя по тому, что наш главный правительственный орган управляется разными Гурляндами и Гурвичами, возможно тайное проникновение и в военную газету вполне еврейских точек зрения. Евреи усиленно выкрещиваются и ползут в нашу армию: немалое их число доползло уже до штаб- офицерских и даже до генеральских, чинов. Но если в данном случае русское перо унизилось до того, чтобы заподозрить меня в «единственной цели»—делании рекламы для «изобретательного человека», то позвольте назвать этот приём большою низостью.
Мне кажется, это не только большая низость со стороны «Русского Инвалида», но и большая глупость, не делающая чести новой редакции военной газеты.
Дело в тем, что вся моя так называемая «реклама» заключается в перепечатании циркуляра главного штаба, одобряющего прибор г. Ливчака. Стало быть, и этот казённый циркуляр — реклама? Стало быть, единственная цель и военного ведомства—всего лишь «понятное желание помочь изобретательному человеку»? Но забавнее всего то, что задолго до моей статьи названный циркуляр главного штаба был напечатан в том же «Русском Инвалиде», и именно из «Инвалида» я и извлёк названный циркуляр. Стало быть, первым распространителем рекламного циркуляра является тот самый орган, который за цитату, у него же взятую, обвиняет меня в рекламе! Разве это не рекорд простодушия казённой газеты, чтобы не сказать простоватости?
Должен напомнить читателю, что в статье «Пристрелка ружей» я оговорился, что «я не специалист по стрельбе», что «прибора, г. Ливчака я не видал в натуре—видел лишь рисунки его и описания и рекомендательный циркуляр». Как видите, о приборе г. Ливчака я не высказал никакого мнения, а повторил официальное, взятое мною из правительственного отзыва, напечатанного в правительственном органе. С каких же пор повторить правительственный отзыв о военном приборе означает составить ему «рекламу»?
Все остальные соображения статьи относительно пристрелки, относительно сознательного бросанья пуль на ветер и возможной экономии с патронами взяты мной из военной брошюры г. Петрова и докладной записки изобретателя, поданной военному министру. Если всё это «реклама», значит всякое «дело» в синей обложке, всякий официальный материал по техническим вопросам есть реклама?
Я не знаю, с какою целью служит главным редактором «Русского Инвалида» ген.-майор Беляев, и никогда не решусь сказать, что «единственная» его цель это «рекламировать» получаемый им казённый материал и получать за это ордена, чины и жалованье.
Я допускаю у ген. Беляева другую, более идеальную цель, именно желанье своей службою быть хоть несколько полезным родине. Как же не совестно ген. Беляеву бросать мне и в моём лице—газете, где и он, г. Беляев, так ещё недавно работал, обвинение в «единственной» будто бы цели моей статьи—в рекламе изобретателя?
Двойная глупость этого утверждения состоит в том, что «реклама» вообще предполагает рынок, оповещение широкого круга потребителей; но ведь прибор для пристрелки казённых винтовок может иметь лишь единственного потребителя—военное ведомство, причём и этот-то потребитель одобрил станок задолго до моей статьи, лишь указавшей на это одобрение.
Тройная глупость заподозривания меня в рекламе заключается в том, что рекламы обыкновенно бывают корыстные, оплачиваемые заинтересованными людьми; в данном же случае ген. Беляев лучше многих знает, что ни с моей стороны, ни со стороны г. Ливчака об этом условии рекламы не могло быть и речи. Что вообще помочь крайне бедному изобретателю, не имеющему ничего, кроме долгов—желание понятное, об этом я спорить не стану, но бедных изобретателей в России тысячи, и они ходят ко мне очень часто. О «домогательствах» г. Ливчака я не позволил бы себе сказать в газете ни звука, если бы само правительство не одобрило прибор его и если бы назначение этого прибора не стояло в теснейшей связи с нашей национальной обороной.
Ливчак или Беляев, Иванов или Сидоров,—меня безусловно не интересует сам изобретатель, но изобретение, если оно испытано и одобрено самим правительством, мне кажется, нельзя держать под спудом; оно безусловно должно быть пущено в оборот военного дела, притом с всевозможной быстротой.
Не пугаясь инсинуаций ни жидовской, ни правительственной печати, я и впредь буду неизменно обращать внимание на все изобретения в области военной техники, особенно такие, которые военными авторитетами уже испытаны и одобрены.
Я прекрасно знаю, что военному ведомству очень неприятны указания на промахи по разным частям его громадного управления, но что же делать? Роль печати вовсе не в том, чтобы составлять хвалебный хор очиновничившимся нашим генералам.
«Русскому Инвалиду», видите ли, не понравилось «сгущение тёмных красок, которым сопровождается освещение таких важных вопросов, как состояние государственной обороны, быстро идущей к желаемому высокому уровню». Ген. Беляев, к сожалению, слишком молод и не опытен в журнальном деле, чтобы судить о том, нужно ли сгущать тёмные краски или не нужно. Его клонит, кажется, разбавлять тёмные краски военной жизни водицей утешительных слов и отрадных рапортичек. Но эта манера была слишком долго испытана у нас и достаточно проклята историей. Именно этой не военной, а чисто чиновничьей манере твердить «всё обстоит благополучно» мы обязаны позорнейшим разгромом, какой за эти 200 лет пережила Россия.
Скажите, разве перед самой войной нас не уверяли, что мы останемся победителями? Разве тогдашний военный министр не собирался взять в плен микадо? Разве состояние государственной обороны не рекламировалось и тогда «быстро идущим к желаемому высокому уровню»?
Но тогда несчастное русское общество хоть и видело очень многое, от чего сердце трепетало в негодовании, но оставалось безгласным. Всякая тень гражданской тревоги объявлялась тогда преступной; молчаливую и беззащитную Россию ответственные чиновники вели под обух...
Если инвалидным старцам хочется ещё раз повторить тот же опыт, то Россия, мне кажется, не должна молчать. Основными Законами нам, гражданам, даровано право наблюдения над государственным хозяйством и право свободного суждения о нём. Печать должна использовать это право, как свою обязанность, как государственную свою службу.
Я не первый раз выступаю в «Новом Времени» с предостережениями относительно недостатков наших ружей, я говорю об этом предмете с возможной сдержанностью и гораздо меньше, чем мог бы сказать, Я настаиваю, что вопрос этот—колоссальнейшего государственного значения и должен быть, наконец, выяснен. Устарелые, слишком расстрелянные, плохо пристреленные или вовсе не пристреленные (в большом количестве) ружья могут повести нас к государственной катастрофе.
Если заявлены крайне серьёзные сомнения в этой области, то не безсовестно ли со стороны казённой газеты зажимать рот независимой печати выкриками: «вы, мол, нарочно сгущаете краски, чтобы сделать рекламу такому-то изобретателю»? Знаете, господа, есть всему предел... Хоть вообще и свойственно судить о чужих поступках по своей психологии, но всё-таки это нужно делать с осторожностью.
Со времени постыдной войны нашей, которую я продолжаю чувствовать, как главное несчастье моей жизни и как самую тяжкую личную обиду, мне много раз приходилось выступать со статьями относительно печального расстройства армии.
Приходилось в течение ряда лет вести даже кампанию, например, против безобразных интендантских хищений, которые лишь в самые последние дни удостоились, наконец, государственного суда.
Писал ли я о солдатских сапогах, об артиллерийских заказах, о ружьях и пулемётах, об упразднённых крепостях, о беззащитности Петербурга, об омолаживании армии, о жалкой маниловщине некоторых генералов, преподающих солдатам посадку картофеля, писал ли я о бегстве офицерства из армии или о засилье на верхах его учёного чиновничества,—«Русский Инвалид» почти всегда выступал с более или менее кислыми, казённого образца, возражениями.
Вместо доказательств этого рода инвалидная литература выкладывает один козырь: «вы-де ничего не знаете, а нам всё известно, и вот мы, забронированные государственной тайной, утверждаем, что всё обстоит благополучно. Есть, правда, кое-какие недочёты, но благодетельное начальство принимает меры, быстро ведущие к желаемому высокому уровню» и пр., и пр.
Наша простодушная, поистине безпомощная публика успокаивается подобными заверениями, что только и требовалось. Не думаю, чтобы эта роль военной газеты делала ей большую честь. Один за другим полемизировавшие со мной на страницах «Русского Инвалида» интендантские генералы принуждены были выйти в отставку, и, наконец, сенаторская ревизия вскрыла обширную язву с таким обилием гноя, какого никто не ожидал.
Оказалось, что только по одной интендантской части военного ведомства хищения длились десятками лет и кроме страдания армии обошлись России во многие десятки, если не сотни миллионов.
Если бы бумага обладала совестью, страницы «Русского Инвалида» обязаны были бы покраснеть от стыда за те полемические статьи, которые помещались некогда в защиту интендантского благополучия.
Эта казённая защита того, что давным-давно заслуживало глубокого расследования и жестокой кары, похожа на соучастие и укрывательство. Редакцию казённой газеты, конечно, нельзя винить в этом соучастии, ибо она печатает, что прикажут, но в таком случае много ли, спрашивается, стоит независимое мнение казённой газеты и её авторитета? Приказать ведь всё можно, например, чёрное назвать белым и наоборот.
И Россия, и весь мир не ставят несчастной армии нашей в упрёк того позора, который мы пережили шесть лет назад. Армия шла на смерть и пред смертью не отступала. Если бы не на редкость бездарное, очиновничившееся начальство той эпохи, то доблестная армия наша и на этот раз вернулась бы с победой. Но кому история поставит в тяжкую вину тот неслыханный срам, что пережила Россия, это—военному ведомству. Оно, военное министерство, обязано было пред Престолом и Родиной держать армию в полной готовности.
Не кто другой, а именно военное начальство обязано было иметь полный комплект талантливых генералов и хорошо обученные войска. Именно оно обязано было следить, чтобы был полный запас орудий и снарядов, пулемётов, ружей и патронов к ним и пр., и пр., и чтобы не было недостатка в последних усовершенствованиях военной техники.
После мужественного сердца, первое условие победы—хорошее вооружение. Если мы явились на войну во множестве отношений неготовыми, и если потерпели нечто незабываемо-ужасное, то этим обязаны, главным образом, военной бюрократии нашей, прикрывавшейся, как фиговым листом, своим казённым «Инвалидом».
Официальная ложь—вот что, по словам покойного великого князя Константина Николаевича, привело нас к севастопольскому разгрому.
Официальная ложь привела нас и к манчжурскому разгрому.
Официальная ложь, продолжающаяся в разных ведомствах, как ни в чём не бывало, готовит России и в будущем ту же проклятую судьбу...
