Это случилось в старом доме моей бабушки, на самой окраине города. Дом был наследственным, огромным и вечно скрипящим. Мы с сестрой Леной приехали тустать на лето, пока родители были в отъезде.
С первого же дня стало понятно, что дом живет своей, непонятной нам жизнью. Двери самопроизвольно приоткрывались, по ночам с верхнего этажа доносились тихие шаги, а из углов, казалось, за нами кто-то постоянно наблюдал. Бабушка отмахивалась от наших жалоб, говоря: «Это просто дом постанывает. Он старый».
Но однажды вечером все изменилось. Мы с Леной играли в карты на кухне, когда услышали тихую музыку. Она доносилась из гостиной — старомодный, дребезжащий вальс, будто играл давно сломанный патефон. Мы заглянули в комнату. Она была пуста. Пыльный граммофон в углу стоял немой и запыленный. Но музыка продолжала звучать, становясь все громче, навязчивее.
Лена, бледная как полотно, прошептала: «Смотри...»
Напротив, в большом зеркале в золоченой раме, отражалась не пустая комната. В его глубине, в легкой дымке, медленно кружилась пара — женщина в белом бальном платье и мужчина в строгом фраке. Их лица были размыты и невыразительны, но в движениях была странная, завораживающая грация. Они танцевали, не замечая нас.
Я сделал шаг вперед, и в тот же миг музыка оборвалась. Фигуры в зеркале исчезли. Но вместо нашего отражения в стекле теперь стояла она — женщина в белом. Ее лицо было отчетливым, мертвенно-бледным, а глаза — двумя черными бездонными колодцами. Она смотрела прямо на нас, и ее тонкие губы растянулись в беззвучной улыбке.
Мы с визгом выбежали из комнаты.
С той ночи в доме стало невыносимо. Тени начали двигаться независимо от источников света. По стенам пробегали быстрые, извилистые тени, словно кто-то ползал за обоями. Мы слышали шепот — неразборчивый, полный злобы и тоски, который доносился то из-под кровати, то из старого платяного шкафа.
Однажды ночью я проснулся от ощущения, что на мне кто-то сидит. Я не мог пошевелиться, скованный параличом сна. Над моим лицом висело то самое лицо из зеркала. Холодный, гнилостный запах ударил в нос. Она склонилась ниже, и ее черные глаза впились в меня.
«Наш дом, — прошипел ледяной шепот прямо в ухо. — Вы в нашем доме».
Я закричал, но звук застрял в горле. Она медленно подняла длинную, костлявую руку и провела ледяным пальцем по моей щеке. Через мгновение давление исчезло, и я смог двигаться. В комнате никого не было, но на прикроватном столике лежала маленькая, истлевшая перчатка, которой там раньше не было.
Мы с Леной отказались оставаться в доме еще хоть одну ночь. Мы позвонили родителям, и те, услышав наш перепуганный, бессвязный лепет, сразу приехали.
Когда мы упаковывали вещи, бабушка смотрела на нас с какой-то странной печалью.
«Я думала, они успокоились, — тихо сказала она. — Много лет назад здесь жили хозяева. Он ревновал ее к каждому взгляду. Однажды, после бала, он застал ее с любовником... и заколол обоих там, в гостиной. Говорят, она была в белом платье».
Мы больше никогда не возвращались в тот дом. Но иногда, в самые тихие ночи, мне кажется, что я слышу отдаленные звуки вальса. И я знаю, что Призраки в Белом все еще танцуют. И ждут новых гостей в своем бесконечном балу.