©
Данное произведение не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.
Часть 41. Гриша и Фикса: словесная и кулачная дуэль.
С пьяных уст Василия опять полились большие потоки речей, хоть вешай их на плечи вместо погон.
Гриша с глубоким почтением обратился к таперше:
— Галя, сообрази мой выход, чтобы моя душа сначала развернулась, а после завернулась.
Галя кивнула хмельной головой, сделала воздушный поцелуй в его сторону:
— Ща! Сделаю, Гриня, в лучшем виде! – затем резко нажала на педаль газа своего рояля, ударила пальцами по клавишам и завопила задиристую частушку:
— Выходи на середину,
Атаман-головорез,
Заведи такую драку -
Зашумит зеленый лес!
Гриша с взрывным темпераментом исполнил русскую плясовую, ударил себя ладонями по груди, голенями ног по подошвам ботинок, встряхнул хмельной головой и подпел:
— Атаман не думал кряду -
Уложил всех клиновых
И уж рвется в середину,
Не дождавшись остальных.
Затем Гриша вышел на середину зала блатным походняком со скрипом мариман в два притопа-три прихлопа. По-хозяйски прошёлся между своими и чужими рядами, намекая всем присутствующим и ещё здравствующему Фиксе, кто в доме хозяин.
Он же, по-пижонски нахлобучил на затылок кепку в клеточку, как будто нарочно выбрал такой фасон, напоминающий ему прежние молодые годы, проведенные в не столь отдалённых местах, где небо в клеточку и пиджачок в полосочку, с прилипшим к губе окурком.
Гриша шмалял папироской во рту, пуская табачный дым, как паровоз, мчащийся на полном ходу. Затем он сделал бравурно почётный круг, одаривая всех наглой ухмылкой, демонстрируя своё превосходство над своим никчёмным соперником, который ему в подметки не годится в драке, давая понять всем зрителям и своему противнику, что, мол, каждый сверчок должен знать свой шесток.
Затем бросил на пол окурок и вращательным движением затоптал носком ботинка, и запел:
— Шире улица, раздайся,
Шайка нашенских идёт!
Галя, дай пожарче жару,
Нам подраться хочется!
Потом Гриша, обращаясь к своей братве, сказал:
— Ща сделаю из этого телёнка по кличке «Му-му», так сказать, отбивную с кровью, как вы заказывали, а так же по просьбе моих зрителей, перешедших на мою сторону.
Затем пристально посмотрел на Фиксу взглядом удава, как на кролика, и снова запел:
— Заиграйте мне «под драку»,
Пора драку начинать.
Неприятели, собрамшись,
Хочут головы ломать.
Фикса, чтобы как-то воспрянуть духом и поднять себе унылое настроение, ответил задорной частушкой:
— Ты, товарищ, не повалишь,
И повалишь — не побьешь!
За меня, за хулигана, мои
Родные кореша впряглись…
Вы, ребята, огребёте,
В сыру землю попадёте!
Мой кореш Лёха Никифоров с удивлением и восторженно подметил:
— Прям, ансамбль песни и пляски питерских блатных.
Василий напомнил:
— Частушки про драку – это в самый раз, у нас их пруд пруди, всяких разных, но больше, конечно, матерных… Запугивание носит обрядовый характер, что подбадривает дерущихся.
И поют частушки именно на «кулачках», а не во время драк. Можно обосрать противника до драки и унизить перед честным народом, да так, что все держались за животы, чтоб мальца дух потерял противник.
Василий Серафимович согласился и добавил:
— Согласен с тобой на все сто. Кяльсь пеельдонга оржа (язык острей ножа). Только у нас в России, нигде в мире нет такого обычая, где с шутками прибаутками и матерными частушками начинают бить друг другу морды.
Кто-то вспомнил старые обиды, нанесённые вольно или не вольно друг другу, а кто-то ради забавы - показать свою мужицкую удаль или свою дурь несусветную.
При этом Туманов с горечью плюнул на пол так, что слюна, вылетевшая из его рта, образовала такую облачную пену, которая напоминала обильно намыленную голову в бане, а затем, как ни в чём не бывало, спокойно продолжил:
— И вот, что самое интересное, мужики, трошки протрезвев от махания своими кулаками и ногами и выпустив пар своей дури, сядут все вместе за праздничный стол и, как ни в чём не бывало, выпьют мировую по-русскому обычаю, где затем от всей души расцелуются, прося прощения за нанесённые друг другу тумаки и шишки, обливаясь горькими слезами.
Это в характере русского человека – прощать старые или новые обиды, даже есть церковный праздник по этому случаю «Воскресное прощение», где каждый просит прощения друг у дружки за причинённые обиды. А цебярь валть катоське кельгсы (добрые слова и коту приятны).
Василий малёк возразил:
— Но только такое возможно, когда между дерущимися нет большой вражды и междуусобиц, когда нечего делить. Но не в данном случае, им было что делить и по каким дорожкам ходить.
В данном случае человек человеку волк. Залижут раны, и месть не заставит себя долго ждать…
Затем Гриша ради забавы засвистел с помощью двух пальцев, как Соловей-разбойник, чуть Фиксу не снесло с ног, а у меня даже уши заложило.
Туманов тоже свистнул с помощью двух пальцев, затем доходчиво объяснил:
— Да это же русская забава – пальцы в рот, да весёлый свист с частушками, прибаутками, подымают друг друга боевым настроем к предстоящей драке.
Василий со смехом обрисовал их двоих, как цирк уехал, а клоуны остались, со словами:
— Они были, как два артиста-куплетиста, затейники-скоморохи хреновы.
Туманов ради шутки подсказал:
— Они бы ещё исполнили танго вдвоём.
— Был бы князь Феликс Юсупов, он бы исполнил танго втроём.
— А он чё тоже того?
— Конечно! Он же голубых кровей.
— Сукин сын! Он же не артист!?
— Он ещё ого-ого-гошеньки… Какой ещё артист! Любитель страстного танца с мужиками… Весь Петербург говорил о нём, что он любитель бабских нарядов. Жаль, что его не было на этом балу мракобесов.
— А где он сейчас?
— Убёг за границу. Да он же ещё кокнул Гришу Распутина.
Василий Серафимович решил сделать большое удивление, подражая их общему знакомому одесситу Лёве Оноприенко, который своим одесским акцентом, мимикой, жестами виртуозно обыгрывал слова, как жонглёр в цирке, заставляя плакать и смеяться.
Одесский язык – это взятые слова у всех народов по чуть-чуть, очень острые словечки на зубок, которые одессит впитал с молоком матери и которыми он владел виртуозно, как Паганини скрипкой. На последний ответ Василия он удивился на манер одессита:
— Да ты шо!?
Василий решил подхватить одесский жаргон и ответить той же монетой, как на одесском привозе:
— Шо! Шо! Через плечо!
— А потом куды?
— За кудыкину гору.
— Ды ты шо!? Просто гонишь или на грубость нарываешься, что ли?
— Шо ты мне истерику кидаешь без повода. Глянь вокруг и около себя своими мутными глазами и трезво содрогнись. Ты уже наговорил себе на стенку без последнего слова. Ты же не форточка в женской бане, зачем тебе лишняя дырка.
— Вот только не надо расчёсывать мне нервы. Один такой мне расчесал, и это плохо кончилось для него.
— И шо! Гребёнку ему сломал?
— Бери ниже пупка!
— Спереди!? или сзади!?
Туманов, еле сдерживая смех сквозь слёзы, ответил так, что ему самому было приятно:
— Я тебе не Феликс Юсупов…
Они оба душевно посмеялись, как лихо они завернули, не хуже одессита Лёвы.
Василий тут же затянул блатной одесский романс:
— На свете есть такой народ,
Он весело живёт,
Одесский дружный наш народ,
Он песенки поёт.
Кого вы ни спросите,
Ответят одесситы -
Такими уж нас мама родила.
Ах, Одесса, жемчужина у моря,
Ах, Одесса, ты знала много горя,
Ах, Одесса, любимый милый край,
Живи, моя Одесса, живи и процветай.
Ах, Одесса, не город, а невеста,
Ах, Одесса, нет в мире лучше места,
Ах, Одесса, прекрасный милый край,
Живи, моя Одесса, живи и процветай.
Затем Василий продолжил заливать:
— Сева объявил: — И так, на помост вышли два брата-акробата, чтобы продемонстрировать свой смертельный номер.
Делайте свои ставки, господа и новоиспечённые товарищи, если, конечно, они у вас есть после кутежа, тити-мити. Ставки принимаю, как деньгами, так и золотишком.
Кто-то крикнул из толпы хохмачей: — А царскими бумажками принимаешь?
Сева не растерялся, ответил: — Когда власть поменяется на старый режимный строй, ну, тогда милости прошу к моему шалашу.
Тут снова Сева вставил свои три копейки и говорит: — Ну, а теперь, по русскому обычаю, должны померится силушкой сам на сам многоуважаемый Гриша и Фикса, показать перед честным народом, кто силён из вас. Правила такие: чур, лежачего не бить.
Гриша самоуверенно быканул: — Сейчас этот биндюжник ляжет и больше не встанет. А затем вытру об него свои ноги, как о дешёвый коврик. Я же бью два раза – один раз по дурной башке, а второй удар по крышке гроба.
Вся его братва одобряюще, заискивающе начала аплодировать ему с воплями: — Браво! Браво! Гриша!
Гриша от такой бурной похвалы от своей братвы даже чуть засмущался.
Фикса тоже не остался в долгу и на угрозы Гриши хлёстко ответил:
— Чья бы корова мычала, твоя бы помолчала. Вот мой удар, он называется «быстрый морг».
Тут зрители с обеих сторон начали раззадоривать бойцов. После крика Севы «Даёшь боя!» дан сигнал к боевым действиям между Гришкой и Фиксой. И вот тут начиналась самая настоящая потеха.
Сева же пожелал: — Пусть победит сильнейший в этой схватке.
— Как ты думаешь, Самодур, кто победит в этой драке? – обратился с провокационным вопросом Гриша.
— Я таки думаю, победит ничья. Но таки нужно подраться, - уклончиво ответил Сева.
— Ты, как тот старый еврей – и вашим, и нашим за копейку спляшем, - похвалил за достойный ответ Гриша.
— Я таки обеими руками за нейтралитет, - снова с хитрецой ответил Сева.
— Двуручный ты, Самодур! – сказал, как приклеил, Гриша.
— Таки у меня фамилия Двуручный! - подсказал Сева.
— Как же тебе, Самодур, не сказано повезло в этой жизни и с такой фамилией. Фамилия - таки это же вторая натура человека, — Гриша напомнил, когда фамилия говорит сама за себя.
— Вот-вот, Гриша, и я таки до сих пор не могу понять, то ли это удача, то ли это везение, — Сева ответил так, то ли ему смеяться, то ли радоваться такому счастью.
Гриша, смеясь от остроумного ответа, в сердцах сказал:
— Ах ты, Самодур! Ты ещё тот прыщ… Ох, растратишь ты здоровье в политической борьбе!
— И тебе не хворать! — двусмысленно пожелал Грише крепкого здоровья Сева.
Чтобы поставить жирную точку в этой словесной дуэли, Гриша подколол Самодура частушкой:
— Сева, кореш лепший, - торч и насваист.
Разум неокрепший, с виду сущий глист.
В голове опилки, в двух карманах брешь.
От жены с бутылкой чешет в тёмный лес…
Вся толпа с обеих сторон начала просто ржать над остроумной частушкой.
Сева ответил не в бровь, а в глаз, тоже потешной частушкой:
— Ты горланишь хорошо,
Нету даже слова,
Покажи себя в бою,
Наш Геракл новый…
Тут Гриша сказал:
— А ну-ка, Череп, подержи мой горячо любимый дорогой буржуйский пиджачок, который недавно экспроприировал у чуждого нам классового элемента для нужд голодающих и замерзающих, питерской братвы. У нашей банды как!? Встречают по одёжке, протягивай ножки.
Гриша снял с плеч пиджак, так сказать, оголил он мышцы, между прочим, снял для сохранности пиджак. И остался он в обтянутой белой шёлковой рубашке, подчёркивающей мышцы молодого человека.
С виду он был прям вылитый Атлант, подпирающий балкон дома Веге в Петербурге. Я сделал это для сравнения с атлетическими скульптурами и его мышцами.
— Там кажись два Атланта подпирают балкон?
— Ну да, — ответил Василий без задней мысли на подвох со стороны Василия Серафимовича.
Туманов, как бы с озабоченным видом, звонко цокнул языком с хитрым прищуром, предложил: — Не хватает третьего!
— Кого же? — в недоумении спросил Василий, ещё не соображая до конца, о чём ведёт речь он.
— Главаря Гришки Караулова!
Василий уже понял, к чему клонит Туманов, решил тоже подыграть:
— Ты понимаешь, третий здесь будет лишний.
— Почему?
— Третий будет хорош, когда соображаешь у винной лавки.
— Эх ты, шельма! Понял тебя, уже наливаю.
Выпив по рюмашке водки, Василий с удвоенной силой продолжил:
— Подвыпившему сброду хотелось не только хлеба насущного, но и зрелища. А зрелище намечалось первостатейное, кровавое. Это тебе не дешёвое цирковое представление, где борцы на арене цирка заранее играют в поддавки, знают, кто проиграет, а кто победит.
Вот они, драчуны Гриша и Фикса, встали друг перед другом, как на боксёрском ринге, без дружеских пожатий рук, только сверлили друг друга ненавистными глазами. Так сказать, проверка нервов, кто первый моргнёт.
Кулаки ломают, плечи разминают, пеной брызжут, как жеребцы ретивые. Говорят друг другу всякие пакости, чтобы запугать противника перед схваткой, которая будет ни на жизнь, а насмерть.
А боевые подруги жуликов с обеих сторон тоже не остались в стороне и приняли активное участие в назревающей драке. Девки своими визгами и криками подбадривали своих кобелей на ратный подвиг.
А те раздухарились ни на шутку, начали слать им воздушные поцелуи, подмигивать и делать боевые комплименты, - мол, ща наша возьмёт верх.
Судя по боевому настрою баб, они тоже не прочь потаскать друг друга за волосы, как они умеют хорошо делать. В таких бабских драках им в этом нет равных, и даже в жестокости превосходят мужиков. Как говорится в пословице - «в тихом женском омуте скрывается свирепая львица».
Туманов решил подсказать, как раньше жили первобытные люди в эпоху неолитического (новокаменного) периода:
— Вот раньше в древности бабы правили мужиками, и называлось такое главенствование «Матриархат». Дубасили они мужиков за милую душу.
Ну, а опосля мужики взбунтовались, и власть поменялась в «Патриархат». Теперь мы на коне. Кхе-хе-хе.
— Прям как у нас в России, свершилась рабоче-крестьянская революция в 1917 году, скинули царя-батюшку с буржуями и с их холуями. Уха-ха-ха.
— А толку то из этого, что, жить стали лучше?
— Мда!
— Вот то-то же, и я тебе об этом толкую.
— Ты хочешь сказать, если б бабы нами командовали, мы стали бы жить лучше и счастливее? — спросил Василий с большим любопытством, смотря на Туманова с хитрым прищуром.
— Некоторые мужики любят, когда ими командуют бабы. Таких слабохарактерных мужиков презрительно называют подкаблучниками. Я тебе так скажу, как на духу, Василий, что таких стёртых каблуков не мало среди нашего брата. Кхе-хе-хе.
— Я подкаблучником никогда не был и никогда не буду им. Баста! И всё тут! Вот где у меня все бабы находятся в моём кулаке, — Василий показал перед собой сильно сжатый кулак, который аж побелел от злости.
— Это твоё дело, кем быть в семье, где каждый сам решает быть внизу аль наверху над бабой.
— Ну, если только в постели с бабой, тут не грешно менять позиции, чтобы скучно не было… Уха-ха-ха.
— Ах, ты кабелина несусветный, Василий. Кхе-хе-хе. Кодама мяльсь, стама и кяльсь (какие мысли, такие и речи).
— Главное, Серафимыч, чтобы Клара Цеткин на подобие Ленина не совершила новую революцию с нашими бабами. Тогда нашим мужикам, которые ещё не подкаблучники, кранты.
Туманов, умудрённый опытом в житейских делах, посоветовал:
— Чтоб такой оказии больше не произошло, нужно крейсер «Аврору» потопить, чтобы, не дай бог, он не произвёл выстрел в сторону Смольного дворца.
Они оба посмеялись над остроумной шуткой.
— Но пора возвращаться к моей занимательной истории, — Василий, напомнив, сказал:
— И так, я продолжаю свой душещипательный рассказ, но, как всегда, с долей юмора!
Гриша смотрел на Фиксу, как на свою добычу. Губы у него были плотно сжаты, глаза были с кровавым отливом, зло сужены, смотрели на Фиксу зверьём.
Если бы была тёмная ночь, то глаза у него горели, как фары автомобиля, ослепляя прохожих. В этот момент Гриша был исчадием ада для Фиксы.
От такого свирепого взгляда Фикса жался, как комок нервов. Но, преодолев себя, он встал в позу боксёра. Левую руку вытянул перед собой, кулаком правой руки закрыл челюсть. Левую ногу поставил вперёд, правая нога осталась чуть позади на ширине плеч.
Когда Гриша увидел перед собой необыкновенную стойку, он спросил с ухмылкой на лице:
— Фикса! А чё у тебя такая-рассякая поза? Кого же ты мне напоминаешь? А, да, вспомнил, — он постучал себе кулаком по голове, — Ленина, стоящего на броневике у Финляндского вокзала, — вот возьми мою кепочку в левую руку для достоверности. В твоей позе нужен реализм, так сказать, чтобы не уступать оригиналу.
— Это поза боксёра, — ответил коротко Фикса.
— О, как! Посмотри-ка, ты, прям, как чемпион России, боксёр Павел Никифоров или Вишняков Юрий Геннадьевич, — Гриша сказал со сарказмом, — но тебе до них, как до ближайшей звезды и до Зинкиной жопы.
И долго тебе, Фикса, пришлось сжать свои маленькие кулачки!?… Я же люблю свою Зинку ставить в другую позу. Зинка, подь сюды ко мне, — скомандовал он.
Фикса тут же предупредил самоуверенного Гришу поучительной поговоркой.
— Боксёра каждый может оскорбить, но не каждый успеет извиниться.
— Во как! — Гриша от удивления развёл руки в разные стороны со словами, — смотри ты какой, Фикса, обидчивый! Сейчас моя боевая подруга Зинка снимет с твоего лица грусть, сменит тоску на радость.
И заржал, как последний проходимец.
Зинка кокетливо вышла в центр зала, показывая себя со всех сторон. А ей же было что показать на зависть всем воздыхателям. Отлив её чёрных волос, короткое каре с чёлкой, с культовой озорной причёской «Голанский мальчик».
В её голубых глазах, как небо, оттененных золотыми ресницами, с яркой помадой на губах, плескалось дерзкое озорство, алчность и коварство. Она всем нравилась без исключения. Но она знала себе цену, и ни каждому было по карману завести с ней шуры-муры.
Она была в теле, не тощей, но и не толстой, о таких говорят - кровь с молоком со сливками вперемешку. Когда её видишь, невольно облизываешь губы, как кот на сметану, и так хочется замурлыкать и потереться об её ножки до ушей… Ух! Знойная женщина она! Люблю я таких…
Затем Гриша с нахальной ухмылкой предложил:
— А, ну-ка, Зинка, покажи мою любимую позу…
— Ща! Сделаю, Гриша! — сказала Зинка и кокетливо встала, ну, в очень пикантную позу рачком. При этом она приподняла свой подол шикарного платья с декольте, из-под которого появилась очень довольно аппетитная попочка с облегающими её кружевными, чуть прозрачными трусиками. Это тебе не бабкины панталоны ниже колен.
На её сладкой попочке были надеты французские трусики с кружевами. На левой стороне попы виднелась еле заметная родинка, как мушка на губке, что придавало ей определённый шарм, Зинкиной попочке.
Вот как два таких крупных, спелых сочных персика, — Василий с придыханием показал руками их объём, и добавил, — эта попа была, как орех, которая нарывалась на грех…
Среди мужской публики последовали одобряющие восторженные возгласы больших ценителей женских прелестей. Даже я возжелал её… Уха-ха-ха.
Туманов пристыдил эту вульгарную особу:
— Эхе-хе-хе, ну, какая же она нахалка, эта Зинка!
Василий, смеясь, возразил и подсказал:
— Она не махалка! Она же дирижировала своей задницей перед восторженными зрителями.
Туманов с лукавой улыбкой спросил:
— Я смотрю, ты, Василий, специалист по бабским труселям? Ты случайно не работал продавцом в галантерее нижнего белья для женского пола? За каждой юбкой вяжешься. Ёшкин ты кот. Кхе-хе-хе.
— Что ты, Серафимыч, понимаешь в женских прелестях. Это тебе не жопень наших баб, обтянутая бабушкиными панталонами до колен, без слёз не взглянешь. А если и взглянешь, то мужская хотелка сразу падает на половину шестого…
Туманов категорически возразил:
— Даже на первый взгляд под не симпатичными бабушкиными панталонами, как не лестно выразился ты, Василий, может скрываться довольно аппетитная попочка и кое-что ещё… Кхе-хе-хе.
— Это, как повезёт, то же самое гадание на ромашке. Вот у моей Тоньки жопень, так жопень… Аж пятнадцать пивных кружек. Одним словом, большая перина!
— Ого! Вот это жопа! Даже у самой большой коровы задница и того меньше, — кхе-хе-хе, — какая же не справедливость существует на этом свете. Природа одним дарит даже через край, а другим не додаёт положенного. Кхе-хе-хе.
— У природы свои причуды припасены на каждый день. А вообще-то моей Тоньке жрать меньше надо, и тогда у ней жопа сдуется, как колесо, — уха-ха-ха.
А с другой стороны, мне костлявая жопа тоже не нужна. Тогда она будет для моего здоровья травмоопасна… Уха-ха-ха.
— С этим с тобой не поспоришь! Ты же швейная машина «Зингер» с одной единственной иголкой. Это как у Кощея смерть находится в иголке. Смотри не сломай, тогда совсем зачахнешь от безделья. Эхе-хе-хе.
Затем добавил со своей колокольни накопленные с годами знания:
— Вот почему бабы живут дольше мужиков. Эхе-хе-хе.
Василий с серьёзным видом на лице ответил:
— Не беспокойся, Серафимыч, я свою иголку смазываю, когда начинаю строчить, — тра-та-та, — Уха-ха-ха.
Василий продолжил описывать поле брани:
— Тут Гриша заметил, как Фикса засмотрелся без зазрения совести на Зинкину попочку, и язвительно спросил:
— Чё, завидуешь, Фикса?
— Слишком попа хороша для моего дружка… — ответил Фикса с наглой ухмылкой.
— Смотри, чтобы твой чайник ни закипел!? Заварки у меня с собой нет, — предупредил Гриша, — у этой попы есть дружок, не чета тебе, так что закатай губу обратно. И есть у меня для тебя сапог сорок второго размера, который вгонит твою никчёмную свистульку туда, откуда она выросла…
Даже профессор Пирогов с Боткиным и с серой мышкой Норушкой не вытянут обратно взад. А затем я тебя поставлю в Зинкину позу… А мои братки тебя оприходуют… И так и сяк…
Жулики Караулова ржали и одобрительно кивали своими чугунными головами…
— Кишка у тебя тонка, Гриша! — Фикса ответил с лёгкой кривой усмешкой.
— Запомни и заруби себе на носу - «никогда не говори никогда», — Гриша напомнил свою любимую поговорку.
— Засечку уже сделал, — ответил Фикса.
— Ты уж меня не обессудь, Фикса, за мою плохую боксёрскую стойку. Мы же не обучены таким профессиональным позам, — уязвил Гриша, — У меня самая обыкновенная стойка, и называется она рабоче-крестьянская.
Но зато я буду бить от всей души, аккуратно, но больно. И тут никакая тебе боксёрская поза не поможет, хоть становись и так и сяк, а получится, как всегда, бряк.
— Не спеши! — заверил Фикса в обратном.
— А куда мне не спешить? — сказал Гриша, — у меня времени невпроворот. Сейчас сделаю тебе кирдык. И показал он вилку двумя пальцами у горла.
— Гриша! Ни клацай своими зубами зря, — сделал замечание Фикса, — ты же не волк, а я тебе не бедная овечка на твой ужин.
— Ты и есть самая паршивая овца в нашем стаде, — напомнил Гриша, — не грех тебя пустить на наши шампура… — и засмеялся, как последний подонок.
Тут заверещал Пискля:
— Ну чё, дешёвый фраер, нашёл приключения на свою жопу!… Ща одену тебя на свой вертел… и сделаю из тебя Жанну Дарк. И захихикал он своим тонким голоском, как последняя шалава.
— Ого! А ты, оказывается, умён не по годам, Пискля, — Гриша с сарказмом сделал комплимент, — ты вырос в моих глазах. Хотя, ты от горшка - два вершка.
— Мал золотник, да дорог, — похвалил сам себя Пискля.
— Опаньки! — воскликнул Гриша, — Прям, анекдот под руку, грех не рассказать, слушайте, братва.
К Абраму пришли Питерские братки грабить.
— Где золото?
— Сара, золотко, выходи, за тобой пришли.
Сумасшедший хохот стоял на весь кабак с обеих сторон.
Затем Гриша поманил пальцем Фиксу к себе:
— Ублюдок! А ну, подь сюды!
— Мне, как к тебе подлететь, строевым шагом? Аль на полусогнутых приползти? — спросил с издёвкой Фикса.
— Лучше на катафалке с музыкой! — самодовольно уязвил Гриша.
— Галя, сообрази похоронный марш.
— Рано ты меня хоронишь! Я ещё живой, — напомнил Фикса.
— Я тебя живым закопаю! — грозно пригрозил Гриша, — Пойдёшь ты у меня на повышение, к дедушке Ленину.
Он показал указательным пальцем вверх:
— Хмурый, заказывай катафалк, и с группой поддержки.
— Это ещё с кем? — не понял Хмурый.
— То бишь с похоронным оркестром, — подсказал злорадно Гриша.
— С плакальщицей? — Хмурый уточнил, какая дополнительная услуга нужна к похоронному процессу.
— Нет, не надо! — чуть не плача в шутку, ответил Гриша, — Она может пробудить во мне сентиментальность, так что могу зарыдать крокодильими слезами от такого горя, от невосполнимой утраты дорого мне человека, — потом он воспрял духом.
Конечно, дороговато будет, но что не сделаешь для Фиксы, надо же торжественно отправить его в последний путь. Как никак, он тоже нам брат по воровским делам. А мы своих в беде не бросаем. Во, какие мы щедрые, а не какие-либо скупердяи там.
— Не юродствуй, Гриша! И руки у тебя коротки! — огрызнулся Фикса.
— Я не собираюсь тебе своими руками рыть тебе могилку, — крепко заверил Гриша, — ты сам себе выроешь, размером так два на полтора. А мы тебя закопаем!
Так и быть, уважим Фиксу! Мы даже будем навещать твою могилку! Как там у Пушкина — я памятник себе воздвиг, бла,бла, бла… К ней не зарастёт бандитская тропа. Да! Братва!?
Череп, с лицом как смерть, подтвердил с ехидной улыбкой: — Ага! Придём к тебе с цветами на перевес, — и он прогундосил себе под нос. — Лютики, ромашки на твоей могилке…
— Я не люблю цветы! — презрительно с отвращением возразил Фикса.
— Привыкай, они тоже не живые, — намекнул Гриша, — Так что помолись перед своей смертью, Фикса!
Тут Сева не выдержал и в сердцах напомнил:
— Мужики, в конце то концов, мы же не на спектакль пришли… «Молилась ли ты на ночь, Дездемона…»
— Ща! Ты у меня обмочишься на ночь, не снимая подштанники, Дездемон! — Гриша объяснил ему грубо, но доходчиво.
— Всё, молчу! — Сева отшатнулся в сторону от греха подальше.
— Давно пора тебе заткнутся, — нравоучительно подсказал Гриша, — а то ляжешь вместе с Фиксой рядом в обнимку. Как там у нас — сначала у нас не поделу п…! А после рядком в сырой земле лежат.
— Жуть! — от услышанного высказался Армен. Его даже передёрнуло.
Продолжение следует.