Предыдущая глава
Лиза была особенной девочкой. Вместо того, чтобы повзрослеть и общаться с подружками-ровесницами, постоянно ходила за мамой следом, будто хвостик шелковый. Не в саду, не на качелях с другими девчонками – а у плиты, у раковины, на кухне, в зале, в спальне, где мама – там и она. Домоводство стало любимым занятием у Лизы.
– Лизонька, иди поиграй на улицу, с Ленкой и Риткой,– уговаривала мама, подметая пол, готовясь к приходу своих подруг вечером.
– Не хочу,– отвечала девочка серьёзно.– У нас сегодня пирог, я тесто еще замешиваю, вон посуды как много надо вымыть. И стол надо накрыть, ведь гости скоро прибудут.
Всё у Лизы было "у нас". Не "у мамы", не "у неё", а "у нас"– как будто они с мамой одна женщина на двоих. Вместе они и пикники устраивали, приглашая только подруг и знакомых мамы, училась с мамой шить, засыпали даже вместе. И концерты в старом клубе вместе устраивали – в платьях до пола, с открытыми плечами. Лиза подпевала маме не по-детски, голоском звонким, будто рюмочка кристальная дрожит.
В заброшенном клубе было пыльно, но чисто. Мама всегда говорила:
– Женское место должно быть в порядке. Даже если нет желания,– и аккуратно протирала сцену, пока Лиза развешивала тканевые занавески.
Половина поселка приходила на эти концерты. Уходили с восторгом.
Однажды Лиза с мамой отправились в баню не вдвоем, а к ним присоединились соседка Наталья и тетя Света. Та самая тетя Света, которая когда-то съехидничала, заметив: «Пока мама белилась, дочка чуть погибла, оставаясь одна дома». Слова эти, брошенные между делом, оставили неприятный осадок, и долгое время каждый взгляд или слово тети Светы казались маме пропитанными давней колкостью.
Но теперь всё было по-другому. Возможно, время залечило раны, а может быть, сама атмосфера предвкушаемого банного блаженства растворяла былые недоразумения. Двери парилки распахнулись, впуская наружу облако горячего, густого пара, который тут же обволакивал, проникал в легкие и согревал до самых костей.
Ритуал начинался. Сначала в жар заходили Наталья и тетя Света, их голоса и смех доносились приглушенно сквозь толстые стены. Затем наступал черед Лизы с мамой. Они погружались в жар, где воздух был плотным и влажным, а каждый вдох наполнял тело живительной силой. Веники свистели, выбивая незримую усталость, открывая поры и ускоряя кровь. Помимо раскрытия пор на коже, раскрывались и женские тайны и секреты. После жара парилки, расслабленные и распаренные, все собирались за столом.
Мама подмигнула дочке:
– Ну что, маленькая хозяйка, теперь и твоя очередь свои секретики открывать?
Лиза кивнула. Она не стеснялась. Её попарили по-женски – с заботой и болтовней.
– А мальчики тебе нравятся?– спрашивала Наталья, смеясь.
– Мне пока мама нравится,– просто сказала девочка, и все притихли.
Мама тихо выдохнула:
– Мы в посёлке как одна семья, все в одной лодке, любим тебя! Но одновременно все мы не мальчики, нам надо выговариваться, сплетничать, обсуждать друг друга. Иначе будут проблемы со здоровьем. Надо тоже нужно развивать словарный запас. Общаться с женщинами полезно!
Грусть легла на плечи Лизы, что заставило маму и улыбнуться, и задуматься.
– Мам, тебе уже давно пора куда-то сходить! – серьезно заявила девочка. – Поговорить с кем-то по-женски! А то сидишь все дома, никаких тебе мероприятий и интриг. А ведь ты такая зажигалочка была!
Мама слушала, удивляясь прозорливости своего ребенка. Но дочка не останавливалась. Она была убеждена, что у каждой женщины должна быть своя тайна, которую не должны знать родные. Тайна, которой можно поделиться только с верными подругами, под покровом ночи или за чашкой кофе вдали от домашних дел. И, проникнувшись этой великой женской мудростью, девочка предложила сенсационное:
– Иди ночью куда-то одна! Я за тобой бегать не буду и переполох поднимать тоже не стану, обещаю!
В ответ на столь смелый и, надо сказать, весьма практичный план мама лишь крепко прижала дочку к себе и нежно погладила по головке. Этот жест был красноречивее любых слов, но разговор все равно был необходим.
– Я могу. И это не привилегия, а ответственность, которая приходит с возрастом" – объяснила мама. – Точно так же, как с волосами. Если я вдруг решу их осветлить до такой степени, что они превратятся в мочалку, это будет мое решение и моя ответственность. Я знаю, что делаю, и готова к последствиям. Но твой организм, твои волосы, твое здоровье – они только формируются. Они хрупкие. И за тебя, моя дорогая, пока отвечаю я.
– Почему ты так говоришь? – в голосе Лизы прозвучала обида.
– Потому что ты у меня одна на всю жизнь, – голос мамы стал тише, глубже. – Ты самое дорогое и ценное, что у меня есть. И моя главная задача – оберегать тебя, помогать тебе расти, быть здоровой и счастливой. Поэтому я не могу позволить тебе рисковать своим здоровьем или безопасностью ради мгновенного желания. Свобода и тайны придут, Лиз, но постепенно, с возрастом и мудростью. Они будут гораздо слаще, когда ты будешь готова к ним.
Лиза молчала, обдумывая ее слова. Впервые она задумалась о свободе не как о вседозволенности, а как о бремени ответственности.
Мама чувствовала, как подрастает ее дочь. И понимала: таких разговоров будет еще много. Важных, сложных, но всегда пронизанных этой уникальной, неразрывной нитью любви между матерью и дочерью. Нитью, которая крепнет с каждым таким откровенным моментом, протянутым от сердца к сердцу. И, наконец, мама напомнила о еще одной важной истине:
– Ты не одна в этом мире, не только мама за тебя переживает и любит. Другие жительницы поселка тоже беспокоятся о тебе, помнят, как баловали тебя, когда тебе всего два годика было.
Случай в бане дал эту возможность. В парилку мама и дочка заходили по отдельности со Светой и Натальей. Сначала в жар зашла мама, немного уставшая, но с готовностью принимающая на себя легкие, но уверенные удары березовых и дубовых веников. Подруги мастерски прогоняли жар по ее телу, массировали, и, конечно, вели неспешную, расслабленную беседу. Обсуждали последние новости, обменивались женскими секретиками, немного посплетничали, как это водится в бане. Мама чувствовала себя абсолютно комфортно, доверяя опыту и доброжелательности Светланы и Натальи, и уже через полчаса выходила из парилки обновленной и сияющей, оставляя место своей дочке.
В следом зашедшей девочке, юной и поначалу немного стеснительной, чувствовалось легкое напряжение. Возможно, она не так привыкла к банным процедурам или просто была более закрытой по натуре. Но Светлана и Наталья, с их многолетним опытом общения с самыми разными людьми в бане, знали, как найти подход. Они начали с нежных поглаживаний веником, постепенно наращивая ритм и интенсивность, обволакивая девушку ароматным паром.
И вот тут началось самое интересное. Под монотонный шорох веников и расслабляющее тепло, Светлана и Наталья начали задавать вопросы. Не праздные расспросы, а тонкие, тактичные вопросы на женские темы, которые редко обсуждаются в повседневной жизни, особенно между разными поколениями. Они спрашивали о мечтах, о переживаниях, о первой влюбленности, о мальчиках, подругах, о страхах и надеждах, о том, как она видит свое будущее.
Девушка сначала отвечала односложно, но по мере того, как жар проникал в каждую клеточку тела, а руки Светланы и Натальи мягко, но настойчиво "хлопали" ее вениками, раскрывая поры и снимая напряжение, она начала говорить. И говорить много. Из нее полились откровения, о которых, возможно, она не решалась рассказать даже самым близким подругам или маме.
Она рассказывала о своих секретных делишках, о переживаниях, о дружбе и предательстве, о своих маленьких победах и больших разочарованиях. Девочка раскрыла много своих секретов – тех, что обычно хранят глубоко в сердце, опасаясь осуждения или непонимания. Атмосфера парилки, где тела обнажены, а души становятся прозрачными, сыграла свою роль.
Женщины слушали девочку внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы, иногда просто кивая в знак согласия или сочувствия.
Когда Лиза вышла из парилки, ее лицо сияло не только от жара и румянца, но и от легкой, почти невесомой улыбки. Она выглядела по-настоящему обновленной, словно сбросила с себя не только усталость, но и груз невысказанных переживаний. Случай в бане дал эту удивительную возможность – девочка получила не только великолепную банную процедуру, но и неформальный сеанс психотерапии, женского наставничества и глубокого общения, которое навсегда останется в ее памяти.
****
В последние дни мама стала ощущать боли и ломки в области декольте и долго смотрела в одну точку. И тогда поняла, что это её организм снова требует химикатов для обесцвечивания, и пошла к Наталье говорить об этом, чтобы снова ей нанесли эту смесь на область декольте. Наталья все поняла без слов и они договорились на определённое время. Дочке мама рассказала об этом, идею она одобрила.
Мама купила снова осветлитель, очень сильный и в куда большем количестве. Подготовила свадебное платье греческого стиля. Мама обговорила этот момент сначала с дочкой, чтобы без глупостей. Дочка полностью поддержала маму. И представление началось в маминой спальне.
Дочка легла на мамину кровать, её подушку и в её комбинации, мама разрешила там спать. И девочка видит, как мама надевает свадебное платье греческого стиля, застегивает молнию на спине, позирует и кружится перед зеркалом, причёску делает и говорит:
– Что будет очень горячо. И что тебе такого нельзя, в больницу попадёшь. Осветлитель очень сильный и агрессивный, это не тот, которым я тогда осветлялась и тебя осветляли.
В мягком свете вечерней лампы, окутанная белоснежным свадебным платьем и перчатками, мама танцевала с дочкой. Ее движения были легки и грациозны, как шепот облаков. После танца она склонилась, чтобы прочитать девочке сказку на ночь, голосом, полным ласки. Затем последовал нежный поцелуй в лоб и крепкие, утешающие объятия. А потом мама просто встала и ушла.
Но в этих объятиях, которые должны были быть нежными и успокаивающими, дочь ощутила странный, обжигающий холод. Это было не физическое ощущение, будто кожа мамы уже была пропитана едким осветлителем. Будто мама уже вся в химикатах, и даже поцелуи жгут, как спирт. И маленькое сердечко, объятое необъяснимым ужасом, сжималось от мысли: «Как же мама это выдержит?» Мама не пахла химикатами, но для девочки она была химикатом, воплощением жгучей боли.
Мама шла по улице, облаченная в то самое большое белое свадебное платье, легкое, словно облако, с поясом из белых жемчужных бусинок. В одной руке – корзинка, доверху наполненная пакетами осветлителя и какими-то вкусняшками. В другой – коробка конфет «Наталья», обещание дружеского визита.
Придя к Наталье, она не сразу приступила к делу. Сначала мама долго стояла у зеркала в этом необычном наряде, внимательно рассматривая свое отражение. Что она видела? Предвкушение перемен? Или уже ощущала легкое покалывание предчувствия? Затем, не переодеваясь, она направилась к соседке, Наталье. Там, усевшись в уютное кресло, мама позволила Наталье нанести на ее волосы эту обжигающую смесь. Кисточка проникала под платье, чтобы химикаты обработали спину. Затем очередь дошла до голеней и бедер – "лишнюю растительность убьем", – прозвучало буднично, но за этими словами скрывалась безжалостная атака на собственное тело.
Около часа она сидела, сплетничая и смеясь, тогда как жгучая химическая реакция неумолимо разъедала ее кожу, проникала в поры, причиняя нестерпимую боль. Ее бросала в жар. Мама терпела, как будто это была часть какого-то древнего ритуала, необходимого для обновления, для того, чтобы стать "лучше", "ярче". Белое платье, не тронутое химикатами, оставалось чистым и легким, но под ним скрывалась внутренняя борьба, которую никто, кроме нее, не мог видеть – или мог, как ее дочка.
Тем временем, в своей комнате, на маминой кровати, спала дочка. Но сон ее был беспокойным, сквозь дрему до нее доносились отголоски происходящего. Она "видела" маму в белом платье, ощущала тот едкий запах, чувствовала, как мама стискивает зубы, улыбаясь сквозь боль.
«Мамочка, ты чего?» – безмолвно спрашивал ее детский разум, сжимаясь от страха за любимую маму.
И в ответ, сквозь сон, до нее доносился голос мамы:
– Не бойся, я взрослая и мне можно!
Этот сон был не просто сном, а эмпатическим видением, проникновением в чужое страдание.
Смывать мама не спешила, она с Натальей сидели еще за столом, запивая кофе с тортиком, в освещении свечей. Время шло быстро вместе с разговорами и сплетнями.
Когда, казалось бы, пришло время положить конец мучениям, и Наталья уже хотела отправить подругу в ванную "смывать", мама остановила ее:
– Ты чего подруга? Это будет уже не обесцвечивание, на которое мы договаривались, а чтото другое.
– Я вытерплю! Налей лучше еще кофейку.
Отмахнувшись, мама поднесла пустую чашку, готовая продлить адское испытание ради неясной, но столь желанной цели.
Наконец, пришло время смывать. Под струями воды химический запах стал постепенно уступать место нежному аромату шампуня и бальзама. С каждым движением мама чувствовала, как вместе с жгучим составом уходит и напряжение, и боль, и странный сюрреализм этого дня.
«Ну вот и кончилось все,» – облегченно произнесла она про себя, вдыхая чистый, привычный запах. Белое легкое платье, ставшее свидетелем этого странного, интимного процесса, теперь просто символ, чистый холст, на котором отпечатались переживания этого дня.
Когда мама утром вернулась, дочка нежно спала на её кровати. Услышав шум, побежала к ней, увидела, что корни волос тоже посветлели. И что в области декольте у мамы все красное. Пахло от неё аптекой, но взгляд был глубокий, прозрачный, как родник.
Лиза кинулась к ней, обняла, задохнулась от запаха.
– Ты моя богиня!..– прошептала.
– Тихо. Не трогай меня, аккуратно! – Но дочь стоило поднять ее, мама сказала. – Надорвёшься, тихо. Тебе ещё рано.
****
В летние дни мама с Лизой стали чаще выбираться в город, где они в прекрасных платьях посещали концерты с классической музыкой. Сидя в зале, под звуки скрипок и виолончелей, они не просто слушали музыку; они ею дышали, позволяя ей проникать в каждую клеточку души, создавая ощущение полной гармонии и возвышенности. Для Лизы это было погружение в мир элегантности и культурной глубины, который мама с нежностью и терпением раскрывала перед ней. Это были моменты их общего единения, безмолвного обмена эмоциями, который укреплял их связь.
У них было еще одно, не менее увлекательное, а порой даже более интригующее занятие – поиск новых нарядов. Не в дорогих бутиках или торговых центрах, а в укромных уголках города, через таинственные объявления в старых газетах. Это был настоящий квест, детективная история, где каждая находка таила в себе свою собственную историю. Представьте: звонок по старому номеру, встреча в незнакомом районе, предвкушение того, что ждет за дверью – может быть, винтажное шелковое платье из прошлого века, или идеально сидящий жакет, который ждал именно их. Каждое такое приобретение было не просто покупкой, а открытием, сокровищем, найденным среди обыденности.
Именно эти новые наряды становились частью их "женских тайн". Эти "тайны" были не чем-то скрытым или запретным, а скорее особым, очень личным миром, доступным только им двоим.
****
Однажды, когда мама с дочкой обычно ходили по гостям, на ночные посиделки, одним злополучным вечером женщины начали высказывать маме свои опасения: девочке скоро в школу, а она, мол, до сих пор не может отойти от маминой юбки. Как она будет общаться, как наберется самостоятельности? Юлия, одна из присутствующих, была особенно категорична, призывая маму немедленно начать "отдалять" ребенка от себя, дойдя до предложения отправить Лизу в город к отцу.
Страшно представить, но все эти разговоры, эти взрослые рассуждения о ее будущем и независимости, Лиза слышала дословно из соседней комнаты. И реакция не заставила себя ждать. Лиза кричала, металась, и в порыве отчаяния, направленного на источник своих страхов, схватила за платье Юлии и с яростью порвала его, оторвав подол.
Успокоить разбушевавшуюся девочку оказалось непростой задачей – для этого потребовались усилия целых пяти взрослых женщин. Но Лизу уже трясло. Началась истерика, как тогда, в общежитии, когда мама осветлилась впервые. Ночью в доме поднялся переполох, женщины пытались унять ребёнка. Но она успокоилась и приняла тяжелое решение мамы.
В их словах звучали не столько утешение, сколько упреки:
– Как тебе не стыдно, мадам, так себя вести!
– Из-за тебя придется кое-кому переодеться!
А затем пошла попытка оправдания:
– Это делается все ради твоего же блага.
Но в тот момент эти слова лишь усугубляли боль и растерянность ребенка.
На следующий день, когда страсти улеглись, и о случившемся узнала Наталья, которая отсутствовала на том злополучном вечере, она решила действовать по-своему. Пригласив Лизу к себе, Наталья не стала ходить вокруг да около.
– ну что, бандитка? – просила она, трижды нарочито хлопнув по подоконнику, как бы ставя точку в недавней драме. Это был не упрек, а приглашение к откровенному разговору, к которому Лиза, хоть и неохотно, но присоединилась.
– Как ты пойдешь в школу, как будешь общаться с людьми, если ты от мамы не можешь оторваться ни на шаг? – начала она, но тут же добавила нотки понимания. – Хорошо, что в парилку и в ту ночь ко мне на покраску декольте отпустила маму. Я рада, что ты изменилась и стала хорошей девочкой, ни разу до вчерашнего вечера ты не перечила своей маме и не ругалась. Но нельзя же палку перегибать.
Эти слова, произнесенные с искренним участием и без обвинений, попали прямо в сердце маленькой Лизы. Она грустно кивнула. Слова Натальи, сказанные без осуждения, но с явным беспокойством и заботой, впервые заставили ее задуматься над своим поведением по-настоящему. Впервые, возможно, она осознала, что "мамины юбки" могут быть не только защитой, но и клеткой.
Мама всё чаще смотрела в одну точку, задумалась. Затем она вернулась в свои овраг под деревьями возле дома, и заплакала.
– Может, я плохая мать? – гнобила она себя опять. – Она слишком прилипла ко мне. Мне надо научить ее быть самостоятельной!
Даже песня "Лебединая верность" Софии Ротару шла фоном в ее голове. Та, где после гибели одного лебедя другой не смог жить…
Мама вернулась с оврага другая. Не заплаканная – выжженная изнутри, будто ночной инцидент проник в саму душу. В доме было тихо. Лиза в своей комнате аккуратно гладила мамину старую кофту, приложив её к щеке.
– Лизенька, подойди,– мама позвала, но голос у неё был хрипловатый, чужой.
Девочка сразу насторожилась.
– Мам... ты плакала?
Мама опустилась рядом, взяла дочку за руки.
– Слушай внимательно. Надо тебе поехать в город. На недельку. К папе и его жене. Они хорошие. У тебя там братик.
Лиза сначала молчала. Потом глаза наполнились ужасом.
– Ты что, меня отсылаешь?!– зашептала.– Ты меня бросаешь?...
– Не несуразничай. Этот и есть взросление. Ты же хочешь быть настоящей женщиной? Женщина должна знать, как люди живут. Без этого – пустое. А ты у меня не пустышка.
Мама добавила:
– Хочешь – не хочешь, а жить с людьми придётся. Ты же не навсегда к отцу. Всего неделя. Научишься общаться, как в магазине, как на улице. А то, знаешь, продавщицы жалуются: заходит твоя Лиза, как королева, ни "здравствуйте", ни "до свидания". Только хлеб и молоко– и назад к маме.
Лиза чуть всхлипнула.
– Я просто... хочу быть всегда рядом с тобой! Но как же... ты ведь одна у меня здесь будешь...
– И ты у неё одна. Потому и отпускаю. Чтобы ты смогла пообщаться с другими.
Лиза приняла ее слова и решение с грустью.
****
Настал день отъезда Лизы к отцу, мама взяла ее за плечи и внимательно посмотрела в ее глаза.
– Слушай внимательно. Не вздумай, Лиза, глупости делать. Я всё узнаю. В том городе у меня свои люди.
– Правда?..
– Ещё какие. И мы найдём, кто за тобой приглядит. Ты даже не узнаешь.
Она прижала дочку к груди.
– А вообще... веди себя как настоящая женщина. Я в тебя верю.
Город. Неделя прошла быстро. Лиза немного расправила плечи. Сходила с мачехой по магазинам, помогла ей варить варенье, поиграла с братиком. Один раз даже засмеялась. Позвонила маме:
– Мамочка, у меня всё хорошо. Только скучаю по тебе.
Когда Лиза вернулась в посёлок, мама уже ждала у калитки.
– Мамочка!
Она побежала к ней, запах родного тела, маминых волос – всё, что она так любила. Обняла – и снова ощутила лёгкий привкус химикатов, как будто мама уже была в предвкушении нового преображения.
– А теперь,– мама сказала серьёзно,– посмотрим как на тебя повлиял город, жизнь без меня.
Сначала Лиза стала ходить одна в магазин. Продавщица, в первый день её возвращения, засмеялась:
– Ну что, красавица моя? Разброды, погромы и шатания прошли?
Девочка стала более спокойной и вежливой.
Потом– пошли женские гости, но уже не с мамой, а отдельно. Лиза ходила к Юлии, той самой. Сначала неловко, потом разговорились. При свечах они делились тайнами. Лиза даже пошла с ней в баню.
Мама видела перемены.
– За хорошее поведение,– сказала она однажды,– положено поощрение.
– Осветление?– глаза Лизы загорелись.
– Да. Но – мягкое. Иначе не выдержишь. Ты ведь у меня только расцветаешь. Всё ещё впереди.
Лиза аж взвизгнула:
– Можно я надену диадему?!
– Надевай. Пора.
Платье у девочки уже было заранее куплено в городе – белое, в греческом стиле, сорокового размера. С Натальей они договорились: обряд– в полночь.
– Только не вертись там, чтобы не задеть локоны,– дала указание мама дочке, которой так и не терпелось испытать весь процесс на себе.
Комната Натальи была окутана тайной: знойный воздух, тяжелый от запаха ванили и чего-то неуловимо аптечного – словно смесь женской тайны и стерильности, ритуал, где наука встречалась с магией. Зеркала, завешенные марлей, скрывали отражения, фокусируя внимание на внутреннем мире, на предстоящем преображении. На столе, словно алтарные приношения, ждали своего часа чаша, кисти и таинственные бутылочки. Всё было готово.
В этот мир, где время, казалось, замедлило свой ход, вошла Лиза. Ее появление было подобно явлению: в белом платье, аккуратная и чинная, с волосами, тщательно убранными назад, и тонкой диадемой с жемчужинами, мерцающей на голове. Она вошла не просто как девочка, но как сосуд, приготовленный для чего-то великого.
– Ну что, Афродита,– голос Натальи, спокойный и глубокий, наполнил пространство, закрепляя за Лизой новое, мифологическое имя. В этот момент Лиза перестала быть просто Лизой. Она стала олицетворением богини красоты и любви, чистой и готовой к новому воплощению.– Готова?
Девочка кивнула.
– Готова.
Наталья встала за ее спину, ее пальцы легли на ткань платья, аккуратно отогнув ее, открывая нежную кожу ключиц, плеч, декольте. Прикосновения были прохладными, будто ветерок на рассвете, предвещающий что-то свежее и новое. Это не было просто нанесение состава; это был священный жест, приглашение к открытию.
– Сначала – мягкая смесь. Не шевелись. Смотри в свечу. – Прозвучало напутствие. Но главная мысль, витавшая в воздухе, была другой.
– А ты будешь звать меня Афродитой?– прошептала Лиза, подтверждая свою готовность принять новую идентичность.
– Конечно. Ты сегодня ею и станешь. – ответила Наталья, и в этом обещании заключалась вся суть ритуала.
Первый слой смеси, нанесенный тонкой кисточкой, был холодным, как сливки из холодильника, но Лиза не почувствовала ничего, кроме прохлады. Ее тело, словно неприступный бастион, не поддавалось легким ощущениям.
– Что чувствуешь?
– Ничего... просто прохлада.
Пятнадцать минут ожидания, и прозвучал вопрос Лизы:
– Всё?
– Пока нет.
– А почему не щиплет? —
– Потому что ты упрямая, греческая ты моя. Не берёт тебя лёгкое.
Наталья с легкой улыбкой, покусывая губу, принялась смешивать новые компоненты. Второй слой, нанесенный по шее, ключицам, под диадему, также не вызвал ожидаемого эффекта.
– Ну ладно. Сейчас– второй слой.
И снова– мазки по шее, по ключицам, под диадему.
– И?..
– Нет… совсем ничего.
– Ну ты даёшь...– Наталья усмехнулась.– А мама твоя сразу жар почувствовала. Придётся достать мамин состав.
Лиза широко раскрыла глаза.
– Правда?
– Только чуть-чуть. Остатки. Но осторожно. Ты же маленькая, нельзя как взрослой.
Последняя смесь зашипела, когда Наталья только открыла банку. И нанесла её быстро– на подготовленную кожу, между лопатками, по горловине, чуть выше груди.
И тут Лиза резко дёрнулась:
– Ой!.. Что-то…
– Пошло?
– Щиплет! Прям как огонь!..– Девочка захихикала.– Я настоящая?
– Настоящая,– Наталья кивнула.– Теперь– лежи и дыши. Как мама.
– А как она дышит?
– Медленно. Глубоко. Чтобы всё тело приняло.
Лиза закрыла глаза. Дыхание замедлилось. В какой-то момент она начала петь. Сначала шёпотом. Потом– в полный голос. Песню, которую они с мамой пели в клубе.
Наталья присоединилась – пели дуэтом. Потом девочка встала и начала кружиться– платье развевалось, смесь слегка тянула кожу. Лицо у неё было полупрозрачное от свечей, глаза блестели, как стекло.
Наконец Наталья сказала:
– Всё. Идём смывать.
Вода была прохладной, как рассвет в поле. Девочка медленно опускала руки, смывала с себя остатки ритуала. Химический запах уходил, сменяясь на травяной бальзам.
Когда Наталья оборачивала Машу полотенцем, она вдруг прошептала:
– А я – теперь другая?
– Да. Сегодня ночью ты родилась заново.
На рассвете нового дня, когда первые лучи солнца только-только касались земли, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, на крыльце дома стояла мама. В простом халате, с чашкой чая в руках, ее волосы были небрежно собраны, а лицо выглядело бледным и уставшим от бессонной ночи. Но вопреки усталости, глаза ее сияли каким-то особенным, предвкушающим светом.
В этот священный утренний момент Наталья подвела к ней Машу – или, как она торжественно объявила:
– Встречай. Афродиту свою.
Мама, словно завороженная, поставила чашку. Перед ней стояла ее дочь, Лиза, в белоснежном платье, в котором отражался рассвет и, казалось, даже свет, исходящий от самой матери. Зона декольте, осветленная и нежная, сияла, как лепесток распустившегося цветка.
– Мамочка...– прошептала Лиза, ее голос был полон одновременно робости и гордости.
– Подойди. Дай взгляну.
Мама, с нежностью и любопытством, подняла подбородок дочери, провела рукой по ее шее, по плечу, словно пытаясь осознать произошедшее чудо.
– Ты теперь светленькая! Горячо было?
– Щипало! – с гордостью заявила девочка, подтверждая, что красота требовала жертв.
– Значит, всё как должно. – выдохнула мама с облегчением.
– Можно я тебя обниму? – спросила Лиза, и в ее вопросе сквозила детская потребность в ласке.
– Только осторожно. Я ещё не отошла от твоего превращения. Ты теперь опасная...
Лиза прыснула от смеха. И они, наконец, обнялись. Но теперь – уже по-другому. Как будто обнимались две женщины, а не мама и ребёнок.
****
И вот, над поселком стоял медовый свет, тяжелый и сладкий, как компот из крыжовника, предвещая спокойствие и изобилие. На лугу, раскинувшись, лежало белоснежное покрывало. На нем – вазочки с печеньем, аппетитный пирог с малиной, стеклянный графин с компотом. Все было разложено аккуратно, с той самой любовью и вниманием к деталям, что раньше всегда исходила от мамы. Теперь – от Лизы.
Она, в легком платье с короткими рукавами, с волосами, заплетенными в изящный венок, в центре которого сияла крошечная жемчужная диадема, казалась воплощением летней благодати. Кожа сияла пол лучами солнца.
– А подушка куда?– спросила Наталья, подходя сзади, и Лиза, без колебаний, ответила:
– К дереву, чтобы спине мягко было маме.
В каждом ее движении, в каждом ответе чувствовалась уверенность и самостоятельность.
Мама подошла чуть позже. Она увидела накрытую поляну.
– Ты всё сама?– спросила она тихо.
– Угу. Даже скатерть постирала.
– А напитки?
– Компот варила вчера. Хочешь попробовать?
Мама села, взяла чашку. Сделала глоток. Закрыла глаза.
– Вкусно.
– Такой, как ты любишь.
– Нет...– сказала мама, открыв глаза.– Уже не совсем как я. Уже – по-своему. И это... очень хорошо.
Они сидели втроем – Лиза, мама и Наталья.
– Мам? – Обратилась сквозь пение птиц Лиза.
– Ммм? – промычала мама, запивая чая из кружки.
– А ты меня... скоро снова осветлять будешь?
Мама закашляла и улыбнулась.
– Не спеши. Ты недавно только осветлилась.
– Но я уже… совсем другая. Мне можно уже!
Мама положила руку на голову дочки, аккуратно, бережно.
– Да, дочка. Ты уже почти женщина. Но пока ещё – юна. Просто теперь ты знаешь, как это – быть собой.
Лиза кивнула. Глаза её блестели. Она оглядела покрывало, свои руки, лёгкое платье.
– А знаешь, мам... я, кажется, теперь умею ждать.
Мама улыбнулась. Глубоко вдохнула аромат компота и свежей травы.
– А я теперь умею отпускать. Но– только понемногу. Потому что ты у меня одна. Навсегда.