«Я... обменяю Это на Камень Творения. Я подарю ей новую жизнь... и место покоя».
“Сердце в обмен на жизнь”
Пока ликующий рокот толпы нарастал, подобно морскому прибою, из глубин Божественной Башни исторглись тонкие, как иглы, лучи Шпиля Аэнгру... В руке Зейна, сжимающей его с неестественной силой, лежало расколотое Протоядро — тот самый артефакт, что был вырван у чудовища, пустившего корни у истока Уртамы.
Когда-то давно, повинуясь безмолвному велению Шпиля, он отправился к истоку реки, чтобы разрушить магический круг — творение его же собственных рук, некогда призванное разделить два мира. Но он не мог предвидеть, что за века, проведённые в поглощении и накоплении энергии, круг перестанет быть просто инструментом. Он эволюционировал, обрёл собственную волю, превратившись в исполинское чудовище, чья жажда существования превзошла все ожидания.
Зейн:
(Если я не уничтожу оставшиеся магические круги, она... и Ниава столкнутся с ещё большей катастрофой.)
Но это станет предвестником ещё более скорого прощания.
Птица, сидевшая на его руке, встревоженно встрепенулась. Её золотые перья зашелестели, словно сухие листья, а из горла вырвался короткий, прерывистый звук — не крик и не щебет, а нечто похожее на тихий, тревожный щелчок, полный невысказанного предчувствия.
Зейн:
— Почему ты печален? Всё, что должно свершиться, уже предначертано в мелодии мироздания. И для неё... для неё ранний уход — не жестокость, а высшая форма милосердия.
Золотой Аэнзу издал тихий, печальный звук и сорвался с пальца Зейна, чтобы вновь исчезнуть в сияющем вихре Шпиля Аэнгры.
Пронзительная боль в ладони заставила меня поспешить обратно в Божественную Башню — она возвещала безжалостную истину. Дар Зейна, те самые грани «цивилизации», что он вручил мне, не смогли отвратить Ниаву от гибельного пути. Но…
Из глубин сознания, тихой и медленной волной, всплыли слова нашего давнего разговора — диалог, что предвосхитил момент, когда он преподнес мне тот самый, первый из его «даров»:
“Кроме того, разве ты не говорил, что не позволишь Ниаве погибнуть? Могу ли я предположить, что… «Конец», который ты видишь, не обязательно предрешён?”
“Мне придётся быть осторожнее со словами в твоём присутствии.”
Эссельт:
(Зейн не стал бы давать пустых обещаний. Он вручил мне те «дары», потому что у него есть план. Зейн... Что ты задумал?)
Интуиция подсказывала мне, что Зейн ничего не скажет. Так где же мне найти разгадку этой тайны...? Внезапно над головой пронесся крик Золотого Аэнзу — и, повинуясь его зову, я устремила взгляд вдаль, где высился Шпиль Аэнгры.
Эссельт:
(Отметина на моей ладони появилась после того, как я случайно проникла в него. Если я снова войду в Шпиль Аэнгру... Открою ли я что-то новое?)
Все мои попытки проникнуть в Шпиль Аэнгру оказывались тщетны. На моём пути вставала незримая преграда, на поверхности которой проступали руны — их узор был точь-в-точь как на золотом украшении Зейна. Возможно... Мне нужно будет получить у Зейна «ключ», чтобы открыть его. На следующий же вечер я решила действовать.
Эссельт:
— Что ты делаешь?
Я обвила руками его плечи и заглянула через плечо. В пальцах Зейна было тростниковое перо, и он выводил символы на влажной глиняной табличке. Контур узора показался мне до боли знакомым... Это было точное подобие моей новой статуи, которую недавно преподнесли мне горожане.
Зейн:
— Я рисую тебя.
Он посмотрел на мои глаза и брови, затем прорисовывал ещё две линии.
Зейн:
— Статуя величественна и прекрасна, но лицо слишком застывшее. Ему не хватает твоего очарования.
Его взгляд скользил между моим лицом и глиняной табличкой.
Зейн:
— Теперь я могу сказать, что она... на семьдесят-восемьдесят процентов точна.
Эссельт:
— Действительно похоже на меня.
Зейн:
— Жители Ниавы никогда не видели твоего настоящего лица, но кто-то должен помнить твой облик. Однако то, что они должны помнить ещё яснее, — это всё, что ты сделала для них.
Эссельт:
— Моя внешность не важна. Людям достаточно запомнить, как выглядит та статуя.
Зейн слегка улыбнулся и аккуратно отложил глиняную табличку в сторону.
Зейн:
— Значит, это будет принадлежать только мне.
Мой взгляд скользнул по его груди, усыпанной золотыми украшениями, и задержался на одном-единственном кулоне. Он был иным — не как все остальные.
Эссельт:
(Он такой же, как рунический узор на том барьере Шпиля Аэнгру. Если я получу его, то смогу войти.)
Мне было совестно за свой поступок, но я не могла поступить иначе. Мне нужно было узнать, что задумал Зейн. Я опасалась, что в противном случае нас всех ждут необратимые последствия.
Эссельт:
— Зейн, сегодня ночью полная луна. Не пойти ли нам прогуляться и посмотреть на неё?
Зейн:
— Хорошо, пойдем.
Туманный лунный свет окутывал террасу Божественной Башни. Издалека, словно из другого мира, доносились весёлые песни и музыка города, но ночной ветер подхватывал их, смешивал с тихим стрекотанием цикад и уносил в темноту. Я разложила на столе принесённую с рынка еду и присела рядом с Зейном на плетёное ложе.
Эссельт:
— Попробуй. Я заказала эти медовые сладости. Знаю, ты любишь их.
Зейн:
— Корица, кедровые орехи... и кешью. Хотя это вкусно, но все таки немного пресно.
Эссельт:
— Не может быть! Я сама смотрела, как их готовили. Они добавили вот столько мёда.
Я широко развела руки в стороны, изобразив в воздухе поистине гигантскую, по моим понятиям, бочку с мёдом. Жест вышел настолько театральным и преувеличенным, что даже в сумраке террасы наверняка смотрелся комично.
Зейн:
— Очень пресно.
Я с сомнением смотрела, как Зейн с каменным, невозмутимым лицом отправляет в рот ещё одну сладость. В голове мелькнула догадка — и, поддавшись внезапному порыву, я наклонилась к нему, чтобы проверить свою теорию.
Наши губы встретились, и я тут же почувствовала на языке тот самый насыщенный, цветочный вкус мёда, который он так старательно скрывал. Обман раскрылся. Я отпрянула назад, пытаясь сохранить суровое выражение лица, но в уголках моих губ уже танцевала предательская улыбка. Его маленький обман сработал безупречно.
Эссельт:
— Кхм-кхм… Ты обманываешь! Они очень сладкие!
На его обычно сдержанном лице проступила улыбка — едва заметная, но безошибочная. На губах играло торжество, а в глазах плясал такой живой, озорной огонёк, что он и не думал его скрывать. Я в смятении бросилась искать воду, но он ловко поймал меня за руку и притянул обратно.
Зейн:
— Разве мы не любуемся луной? Вода вот здесь.
Я приняла воду, которую он мне преподнес как “дар”. Но он не отпустил мою руку и позволил мне прильнуть к его груди, пока мы молча созерцали лунный свет. Прямо перед моими глазами мерцал его кулон — такой яркий, что было больно смотреть. Время текло медленно, почти осязаемо. Наконец я глубоко вздохнула и приняла решение…
Эссельт:
— Знаешь, в этом году виноград такой сладкий и сочный. Напитки из него получаются освежающе и бодрящие, и владелец сада расхваливал их очень, очень долго.
Вино, которое я купила, достаточно сладкое, но я беспокоилась, что его не хватит, чтобы опьянить Зейна.
Эссельт:
(Нужно заставить его выпить хотя бы несколько бокалов...)
Я разлила рубиновое вино по бокалам, затем подошла к Зейну и устроилась у него на коленях. Лёгким движением я поднесла свой бокал к его губам.
Эссельт:
— Хочешь попробовать?
Зейн:
— Это вино.
Эссельт:
— Как это возможно? Владелец сада сказал, что это сок…
Зейн:
— Что-то не так…
Щёки Зейна покрыл нехарактерный для него румянец, словно его божественная сущность на мгновение уступила место чему-то более земному и уязвимому. Его веки медленно сомкнулись, словно отягощённые внезапной усталостью, а взгляд, обычно пронзительный и ясный, затуманился, отражая лёгкое, но несомненное алкогольное опьянение.
Эссельт:
(Как один бокал мог его так опьянить?!)
Устроив Зейна поудобнее, я осторожно сняла с него кулон и сделала шаг к Шпилю Аэнгры. Тот отозвался беззвучно, без малейшего гула. Я замерла перед ним с тяжестью украшения в руке, понимая, что следующий шаг откроет мне истину — и я отчаянно колебалась, боясь её.
Эссельт:
(Возможно, я слишком много думаю. Не стоило обманывать Зейна… Нет, я должна узнать истинные его намерения. Даже если последствия будут ужасны, я готова нести их.)
Едва кулон коснулся рун, от Шпиля Аэнгры хлынули золотые языки пламени, окутавшие меня с головой. Сознание померкло в ослепительном сиянии, зрение расплылось, и передо мной разверзлись трещины мироздания.
Мимо проносились Золотые Аэнзу, с нитями судеб в клювах. С каждого взмаха их крыльев осыпалась золотая пыль, которая, едва коснувшись моих ног, тут же растекалась бесчисленными, бесконечными реками. Всё было так же, как в прошлый раз. И всё же я чувствовала едва уловимые различия.
Эссельт:
(Если Шпиль Аэнгру вмещает все миры вселенной, то каждая «река» ведёт в иной мир. Но я не уверена, в какую реку мне следует ступить...)
Я разжала пальцы и посмотрела на незаживающую рану на ладони. После мимолётного колебания я провела по ней, вскрывая старую боль. Первая капля свежей крови ещё не успела упасть, как один из Золотых Аэнзу резко обернулся. И тогда река, что текла под его крылом, застыла на мгновение.
Эссельт:
(Вот та самая!)
Ветер выл, неся на своих крыльях ауру, что была тяжелее самой смерти. Его ледяное дыхание пронзало меня насквозь, а в беспредельной тьме бесконечно терялись пустые, бестелесные эхо. Дорогу передо мной, извивающуюся гравийную тропу, преграждали исполинские каменные врата, зажатые меж зазубренных хребтов. И перед этими вратами материализовалась фигура в серых одеждах. Покружив в воздухе мгновение, Золотой Аэнзу бесшумно опустился на его плечо.
Хранитель врат:
— Божество, вторгшееся в Вечную Погибель, выслушай совет хранителя врат. Твоим стопам не идти дальше.
Эссельт:
— Я ищу то, что лежит за этими каменными вратами. Прошу, не преграждай мой путь.
Он посмотрел на кулон, что у меня, его свет теперь потускнел.
Хранитель врат:
— Ты не первое божество, ступившее сюда. Но Вечная Погибель не знает милосердия к гостям.
Эссельт:
— Ты говоришь о владельце этого кулона?
Хранитель врат:
— В былые времена его чудеса потрясали эту обитель.
Эссельт:
(Значит Зейн все таки был здесь...)
Хранитель врат:
— Теперь же, сила его иссякла, и тот Верховный бог близок к своему закату.
Слова прозвучали как приговор, и он обрушился на меня с такой сокрушительной силой, что я и представить не могла. Земля ушла из-под ног, оставив лишь ледяную пустоту. Я не могла понять, что сковало мои мысли — леденящий душу шок или пронизывающий до костей холод. И сквозь это оцепенение до меня донёсся мой собственный голос, глухой и чужой, и даже я сама удивилась его звучанию.
Эссельт:
— Что привело того бога сюда?
Хранитель врат:
— За Семью Вратами, в лоне потустороннего мира, покоился камень — Камень Творения. Он мог создавать жизнь и воскрешать мёртвых. Он пребывал в вечном сне, пока тот бог не забрал его.
Эссельт:
(Создавать жизнь, воскрешать мёртвых...)
Эссельт:
— Что Он сделал с Камнем Творения?
Едва вопрос сорвался с моих губ, как истина смутно проявилась в моём сердце.
Хранитель врат:
— Лишь божественная душа с особенной силой может резонировать с ним. Богиня, несущая ауру Камня Творения… Неужели ты уже забыла леденящий холод и тьму вечной обители? То место, где спят мёртвые.
Услышанное повергло меня в немой ужас. Эти слова заставили моё сердце остановиться, выморозили воздух в лёгких. Холод, древний и безжалостный, прошил меня насквозь и поволок душу назад — к тем самым обрывочным, но жутко ярким воспоминаниям, залитым кровью. Всепоглощающая боль в костях, предсмертная агония, тьма, в которой тонет сознание... Внутри всё сжалось в ледяной ком паники. Память отказывалась возвращаться к чему-либо ещё, кроме этого всепоглощающего ужаса.
Эссельт:
(Всё в порядке... Нет причин бояться смерти, что давно миновала!)
Я успокоила свое дыхание, и тут ко мне пришло осознание.
Эссельт:
(Зейн... Он знает, как я умерла. Поэтому он воскресил меня. Кажется, наши судьбы были переплетены задолго до нашей первой встречи в Ниаве.)
Эссельт:
— Камень Творения бесценен... Когда тот Бог взял его, Он должен был заплатить равноценную плату.
В сознании, как далёкое эхо, проступил образ: неслышно расступаются вековые камни, и в зияющий проём твёрдой поступью входит знакомый силуэт.
Эссельт:
(Зейн... Какую цену он заплатил, чтобы воскресить меня? Что он потерял?)
Вздохи серой фигуры были подобны шёпоту во сне, плачу по тем, кто никогда не возвращается.
Хранитель врат:
— Воскрешённая богиня, если твоей души хватит, чтобы выдержать взгляд каменных врат и не согнуться под тяжестью вечной тьмы... я открою тебе прошлое, что было стёрто самой смертью.
Эссельт:
— Я согласна!
Из последних сил Золотой Аэнзу издал пронзительный крик и устремился на меня, направив острое перо прямо мне в глаза. Боль, невыносимее самой смерти, пронзила сознание. Я впилась ногтями в ладони, изо всех сил стараясь не сомкнуть век.
А затем я увидела. Как Золотой Аэнзу нёс моё помутневшее сознание сквозь слои чёрного тумана. Он взмыл к исполинским каменным вратам, нависавшим ярусами. Вокруг бешено плясали белые кости, кипели реки крови, а шипы оставляли перекрёстные шрамы на Его обессилевшем теле. Я видела, как Его фигура безмолвно проходила сквозь одни врата за другими, и с Ним оставался лишь один-единственный Золотой Аэнзу.
Тёплая кровь брызнула на пёстрые цветы, что росли на бесчисленных осколках костей у ног Зейна, и мгновенно впиталась в них. Вокруг слышались бесчисленные жадные шёпоты, обвивавшие его слух. Они ждали — ждали того мгновения, когда он падёт, чтобы окончательно поглотить его.
Зейн обернулся, будто сквозь шум мира уловил нечто чуждое. Его брови чуть сдвинулись, выдав мимолётное беспокойство.
Эссельт:
(Зейн...)
Зейн:
— Тебе не следовало идти за мной сюда... Моя сила вот-вот будет поглощена Вечной Погибелью. Уходи... Пока тебя тоже не поглотили.
Эссельт:
(Не иди дальше…)
Словно мою душу заключили в птицу, что бессильно кружила вокруг него. Слова, которые я пыталась крикнуть, оборачивались пронзительными птичьими криками. Я была не в силах его остановить.
Зейн уставился в пустоту. Рядом, на одной из чаш золотых весов, лежал ослепительный, но леденящий душу лазурит. Он всей тяжестью склонял чашу вниз, в то время как пустая чаша на другой стороне лишь ждала своего часа.
Зейн:
— Это Камень Творения.
Он шагнул вперёд, и его пальцы, слегка дрожа, благоговейно коснулись лазурита. И вновь возник тот зловещий шёпот. То были не голоса одной души, а, казалось, многоголосое эхо — отзвук каждого духа, что парил между небом и землёй.
Голоса:
— Камень Творения невероятно тяжек. Смотри! У того бога не осталось ничего для торга.
Голоса:
— Его слава и власть были отняты Семью Вратами, а Его божественная сила пролилась вдоль пути, что Он прошёл сюда.
Голоса:
— Сдавайся! Сдавайся уже! Позволь нам поглотить остатки твоей плоти и крови!
Собрав в ладони всю оставшуюся силу, Зейн поместил её тусклое мерцание на пустую чашу весов. Но чаши не дрогнули.
Голоса:
— Недостаточно! Недостаточно! Ничто не ценнее Камня Творения!
Боль исказила лицо Зейна, а в глазах на мгновение мелькнул огонёк страха. Собрав волю, он с силой провёл по ладони, и в воздухе заклубился сгусток свежей крови, похожий на багровый туман. Он медленно опустился на чашу, став новым подношением. Золотые весы дрогнули, едва заметно качнулись... и снова замерли в прежнем положении.
Эссельт:
(Хватит, Зейн!)
Мои слова растворились в скорбных криках Аэнзу, бессильным эхом провожая руку Зейна, что неумолимо двигалась к его собственному сердцу.
Боль вновь пронзила его — на сей раз бесконечная, застывшая на лице, словно маска.
И тут хрустально-чистый свет хлынул, затопляя бескрайние просторы потустороннего мира. Это его сердце — самая тяжёлая ноша его тела — коснулось чаши весов. И равновесие было нарушено
Зейн:
— Я... обменяю Это на Камень Творения. Я подарю ей новую жизнь... и место покоя.
Прозрачный самоцвет упал на ладонь Зейна. С невероятным усилием он поднял и другой кристалл — сияющий сгусток свежей крови, что медленно таял в его руках. Рожденная из него божественная кровь, тёплая и живая, сочилась на холодную поверхность лазурита. И после долгого ожидания, вновь родился первый удар сердца — чистый и одинокий, как первый звук в новом мире.
Зейн:
— На сей раз смерть больше не будет её уделом.
Вольный перевод мифа Zayne: Sacred Chapter | Love and Deepspace.
Перечень глав:
Глава 7.