«Это и есть врачевание. Не молитва и не чудо, но знание, обретшее плоть».
“Дар и бремя”
Эти мимолётные дни, что промелькнули, словно сон наяву и навеки отпечатались в моей душе. Они останутся со мной долго после того, как канут в Лету. Я буду бережно хранить в памяти серебристую гладь песчаного моря, призрачное сияние голубого дождя, безмолвный танец снежинок и живое тепло ладоней Зейна, его объятий, что стали моим единственным пристанищем.
Уртама, как и прежде, несла свои воды к океану. Ликующие толпы у подножия Божественной Башни славили свою богиню, вознося хвалы за возвращённый кров и надежду. Но сквозь ликование до меня доносился иной звук — тихий, назойливый звон тревоги. Он пустил корни глубоко в сердце, отравлял кровь с каждым ударом пульса и являлся ко мне по ночам, облекаясь в плоть ночных кошмаров.
Зейн:
— Ты проснулась?
Эссельт:
— Да…
Луч утреннего света проникал в Божественную Башню, прочерчивая резкую линию света и тени на гладкой плитке. В полудрёме я села на кровати и смотрела, как Зейн неспешно одевался, поправляя свои аксессуары.
Зейн:
— Этой ночью тебе снились кошмары, ты кричала во сне.
Эссельт:
— Неужели? Я ничего не помню.
Полагаю, мне и правда что-то снилось. Скорее всего, нечто ужасное, поэтому подсознание и не желало этого вспоминать.
Эссельт:
— Я что-то говорила?
Зейн:
— Я разобрал только «Ниава». А потом… Ты отвесила мне хорошую оплеуху.
Эссельт:
— Ты лжёшь. Я спала прекрасно, и у меня нет привычки бить людей во сне.
Зейн:
— Можешь проверить сама.
Я всмотрелась в его шею с недоверием, и время растянулось, прежде чем я различила ту самую, едва заметную полоску — призрачное доказательство, проступившее на коже.
Эссельт:
— Это нехорошо. Впрочем, все должно зажить очень быстро.
Несколько Золотых Аэнзу опустились на вершины колонн, отбрасывая золотистое сияние. В лёгком оцепенении я заметила, как на губах Зейна появлялась едва заметная улыбка. С тех пор как мы вернулись с Уртамы, наши отношения значительно улучшились. Теперь, просыпаясь, я часто видела его рядом.
Зейн:
— Ты чего-то боишься?
Эссельт:
— Я знала ты силен настолько, что мир способен уничтожить. Но не ведала, что и сны ты читаешь... Хотя вижу — не нужна здесь особая сила. Лишь взгляд твой, в котором яснее слов отражено всё, что таится в моей душе.
Я сжала пальцы, и под ними, как клеймо, проступила знакомая трещина. Она не затянулась даже после того, как Уртама вновь ожила. Неужели гибель Золотого Аэнзу в недрах Шпиля была не случайностью, а пророчеством — зловещим символом того, что уготовано и самой Ниаве?
Эссельт:
(Стоит ли спрашивать Зейна напрямую? Но тогда он узнает, что я проникла в Шпиль Аэнгру...)
Слова застывали на губах, прежде чем сорваться в пространство между нами — я подбирала их тщательно, как ключи к потаённым дверям его сознания.
Эссельт:
— Зейн, я помню, ты говорил, что твой божественный взор может видеть всё, что обречено на гибель. Так скажи... видишь ли ты среди этого Ниаву?
Зейн:
— Да…
Эссельт:
— Понятно…
Я кивнула, и этот жест стал единственным ответом, который я могла ему предложить. Слова, верные слуги, внезапно изменили мне, и в наступившей тишине прозвучало куда больше, чем могла бы выразить любая речь.
Зейн:
— Я думал, ты придёшь в ярость.
Эссельт:
— Я — богиня, защищающая Ниаву. Если я потеряю самообладание, то будущее Ниавы погрузится в ещё более безнадёжную пропасть. Кроме того, разве ты не говорил, что не позволишь Ниаве погибнуть? Могу ли я предположить, что…
Я улыбнулась и положила обе руки на плечи Зейна.
Эссельт:
— «Конец», который ты видишь, не обязательно предрешён?
Зейн:
— Мне придётся быть осторожнее со словами в твоём присутствии. Но ты ведь понимаешь, что без конца не может возникнуть ничего нового. Это незыблемый закон, управляющий всеми мирами. Эссельт, даже не пытайся коснуться запретной линии судьбы.
Эссельт:
— Например, Вастраэн?
Я позволила себе тихий, уставший вздох. Последнее время между мной и Зейном наконец возникла та хрупкая гармония, которую я так долго ждала. Пусть это было перемирие, а не мир, но даже его я боялась разрушить неосторожным словом.
Эссельт:
— Я понимаю. Я не буду рисковать.
Я обняла его, затем спрыгнула с кровати. И уже собиралась выйти наружу, как он прервал мое поспешное отступление.
Зейн:
— Куда это ты?
Мой пояс, словно живой, зацепился за что-то невидимое, и я, почувствовав лёгкое сопротивление, обернулась.
Эссельт:
— Я ещё не решила. Может, прогуляюсь и подумаю, как спасти Ниаву.
Зейн:
— Тогда пойдём со мной.
Он резко замолчал. Его ладонь на моем бедре замерла, а пальцы непроизвольно впились в ткань, прежде чем он слегка откашлялся, пытаясь вернуть себе самообладание, утраченное на мгновение.
Зейн:
— Я хочу... кое-что тебе подарить.
Его рука нежно вела меня за собой, словно направляя в танце по оживлённым улочкам, где воздух был напоён смехом и музыкой. У берега реки толпился весёлый народ, но для нас этот шумный мир отступил, превратившись в размытый фон. Под покровом его маски и моей вуали, скрывавших божественные лики, мы стали всего лишь двумя сердцами, бьющимися в унисон. Его пальцы переплелись с моими — тёплый мостик между двумя мирами, а в этом мимолётном мгновении мы были просто влюблёнными, затерявшимися в пестром потоке жизни.
Эссельт:
— Что это за подарок?
Зейн:
— Ты уже в третий раз задаёшь этот вопрос.
Эссельт:
— И уже в третий раз я стараюсь сдержаться.
Однако за этим любопытством скрывалось нечто большее — желание понять сам порыв, заставивший его, всегда сдержанного, преподнести мне таинственный дар.
Эссельт:
— Дарить подарки — не в твоих привычках. Где ты этому научился?
Зейн:
— Многие люди так делают. Это нетрудно перенять.
На его губах, произносящих эти слова, дрогнула тень улыбки. Зейн шагнул к старому прилавку из тёмного дерева и небрежным жестом отвёл в сторону занавес, сотканный из высушенных степных трав, под сенью которого царила влажная прохлада.
Зейн:
— Сагрия здесь?
Сагрия:
— Верховный жрец? Давно не видела вас.
Дверь в глубине лавки скрипнула, и оттуда, медленно перебирая ногами, появилась древняя старушка. Подняв голову и узнав Зейна, сразу преобразилась. Глубокие морщины на её лице разгладились, наполняясь безмерной нежностью, а в потухших глазах вспыхнули тёплые звёзды радости.
Зейн:
— Я пришёл за мёдом и финиками, что заказывал ранее. Этот амулет — для тебя. Положи его под подушку. Головные боли больше не будут тебя беспокоить.
Сагрия:
— О боже... Вы до сих пор помните об этом…
Пожилая женщина без конца благодарила его. Приняв амулет, она принесла кувшин золотистого мёда. Увидев меня рядом с Зейном, её улыбка стала такой широкой, что глаза превращались в тонкие щёлочки.
Сагрия:
— У вас теперь есть супруга. Вы очень подходите друг другу. Возьмите, этот кувшин медовухи — для вас обоих. В качестве свадебного подарка.
В мои руки легко и будто бы между прочим вручили увесистый кувшин из необожжённой глины. И если сначала я застыла в растерянности, то уже в следующее мгновение моё замешательство сменилось лукавым блеском в глазах — в голове рождалась дерзкая, почти ребяческая выходка.
Эссельт:
— Благодарю вас, но мы ещё не испрашивали благословения в Божественной Башне. Если богиня не одобрит, то нам не пожениться.
Сагрия:
— Но это же прекрасно! Как богиня может не одобрить?
Зейн:
— Сагрия. Финики.
Сагрия:
— Ах, да, да... Финики…
Проводив Сагрию благодарным кивком, Зейн собрал дары: пышные гроздья фиников и золотистый мёд в глиняной посуде. Затем его взгляд упал на кувшин с медовухой в моих руках. Без лишних слов он забрал и его.
Эссельт:
— Зачем тебе столько сладостей?
Зейн:
— Они для предсказаний. Нужно задобрить богиню.
Эссельт:
— Откуда ты так уверен, что богине это понравится?
Зейн:
— Мы можем это выяснить.
Он протянул мне финик, и на его губах играла та самая улыбка, что появляется у кота, подкараулившего солнечного зайчика, — полная самодовольного лукавства.
Зейн:
— Во всей Ниаве у Сагрии самые вкусные вяленые финики. Хочешь попробовать?
Я взяла финик из его руки с лёгким замиранием сердца, словно этот простой жест хранил в себе отголосок чего-то большего.
Эссельт:
— Достаточно сладко, чтобы убить богиню.
Зейн подошёл к низкому глинобитному дому у самой кромки воды и трижды коснулся двери. На пороге показался мужчина с открытым лицом и спокойными глазами — в его неторопливых движениях читалась та ясность души, что не знает суеты и лукавства.
Забир:
— Верховный жрец, вот дикие травы, что вы просили собрать. Достаточно ли этого?
Зейн:
— Достаточно. Благодарю.
Пока Зейн с сосредоточенным видом изучал плетёную корзину, доверху наполненную незнакомыми травами, я завела неторопливую беседу с хозяином — мужчиной по имени Забир.
Эссельт:
— Для чего нужны эти травы?
Забир:
— Я и сам не знаю. Они однажды внезапно появились на пшеничном поле позади моего дома. Я собирался их выкосить и выбросить, но Верховный жрец проходил мимо, увидел их и попросил продать их ему. Он ещё заплатил мне, чтобы я выделил небольшой участок земли. Сказал, чтобы я позволил диким травам расти там. Теперь он регулярно приходит их покупать.
Эссельт:
(Если Зейн считает их важными, возможно, эти травы обладают особыми свойствами...?)
Я отломила крошечный кусочек и положила на язык. Вкус оказался горьким, почти едким, а сама мякоть была безвкусной и волокнистой, совсем не похожей на те травы, что обычно собирают люди для еды или лечения. В этот момент Зейн повернулся ко мне, и его взгляд, казалось, пронзил меня насквозь, словно он уже знал о моём маленьком эксперименте ещё до того, как я к нему прикоснулась.
Зейн:
— Эта трава ядовита. Выплюнь.
Эссельт:
— Ты уверен?
Я ответила ему одним лишь взмахом ресниц, полным надменности. Я — воплощение божественной воли, а он беспокоится о каком-то сорняке? Но его пальцы, холодные и твёрдые, словно сталь, мгновенно сомкнулись на моём подбородке, безмолвно напоминая, что даже богиня может быть уязвима.
Зейн:
— Сделаешь это сама? Или тебе нужна моя помощь?
Эссельт:
— Я сама!
Под его пристальным, не терпящим возражений взглядом, мне пришлось выплюнуть жгучий остаток травы и залпом осушить почти весь кувшин, смывая и горечь во рту, и укол собственного легкомыслия. Мы снова зашагали вдоль берега, и с каждым шагом крики рыночной площади таяли за спиной, уступая место тихому гулу приречных деревушек, над крышами которых вились тонкие струйки дымка, пахнущего кизяком и вечерней стряпнёй. Зейн обменялся парой слов с пасущим овец мальчишкой, и вот уже наша странная процессия пополнилась белой овцой, бежавшей за нами с глуповатым и трогательным доверием.
Эссельт:
(Мёд, финики, овца и эта корзина диких трав... Ничто из этого не похоже на «подарок» Зейна.)
Мы устроились в бархатной тени развесистого тамариска. Я, подобрав подол, отламывала сочные стебли травы и протягивала их нашей белой спутнице, стараясь отвлечь её от соблазнительной корзины с опасными дарами пустыни. В это время Зейн молча развернул ткань, и в воздухе поплыл аромат свежеиспечённого хлеба. Он протянул мне ещё тёплую, душистую лепёшку, от которой исходил аромат только что смолотой муки и тмина.
Зейн:
— Ешь.
Эссельт:
— Откуда у тебя эти лепёшки?
Зейн:
— По дороге сюда я встретил знакомого, и он дал их мне.
Он намазал на лепёшки мёд, который получил, и передал их мне вместе с несколькими финиками.
На мои губы легла улыбка — тихая, по-настоящему искренняя, какой не было давно. И я не смогла удержаться, чтобы не задать ему вопрос, который не давал мне покоя.
Эссельт:
— Ты знаешь так много людей. Ты подружился с каждым смертным, которого видел в те моменты когда отсутствовал в Божественной Башне?
Зейн:
— Я бы так не сказал… Просто несколько случайных встреч, и мы стали знакомыми.
Эссельт:
— Смотри, как они смотрят на тебя — с доверием, а не со страхом. Твоё сердце не противится при виде Ниавы, и даже шум её городов не раздражает тебя.
Зейн:
— Я никогда не говорил, что не люблю Ниаву.
Я позволила себе легонько шлёпнуть его по плечу — жест, в котором упрёк смешался с нежностью, давно позабытой нами обоими.
Эссельт:
— Ты мог бы объяснить мне это раньше. Но ты позволил мне так долго заблуждаться насчёт тебя.
Его взгляд смягчился, наполнившись безмолвной нежностью. На губах дрогнула солнечная улыбка, но в глубине глаз, словно отголосок далёкой бури, таилась тень печали — лёгкая, едва уловимая, но от этого ещё более пронзительная.
Зейн:
— Я... Да, это моя вина.
Не в силах решить, что перевешивает — досада за его молчание или умиление от этой внезапной мягкости, — я кончиками пальцев коснулась уголка его губ.
Эссельт:
— Помни, твой рот создан не только для еды и питья. Он также для объяснений. И для поцелуев со мной.
Зейн:
— Понял!..
Он не просто поцеловал меня. Он прикоснулся к моим губам так, словно впервые за долгое время между нами не было ни долга, ни обмена силой, ни необходимости что-то брать или отдавать. Это был поцелуй, рождённый лишь желанием быть ближе, — нежный, медленный и до боли искренний, заставивший забыть все обиды и недопонимания.
Сытая и довольная, овца умостилась у моих ног и погрузилась в безмятежный сон. Я медленно проводила пальцами по её шерстке, наслаждаясь мягкостью и теплом, которые дарило это простое существо.
Эссельт:
— Теперь можешь сказать, почему ты мешал мне проникнуть в Вастраэн? И почему позволяешь ему разъедать Ниаву.
Зейн отвел взгляд, и его пальцы, словно сами по себе, потянулись к хрупкому побегу, пробивавшемуся сквозь землю у его ног. Он медленно провел по нежному стебельку, и в этом жесте была какая-то странная теплота — будто он касался не растения, а самой хрупкости бытия.
Зейн:
— Взгляни на это дерево. От первого проростка, пробивающегося из тьмы, до каждого нового листа на его ветвях — всё в свой черёд. Влага, питание, опора... Всё требует своего часа и меры. Но стоит дать больше, чем оно в силах принять...
Луч света, лёгкий, как дуновение, коснулся ростка — и тот с резким, болезненным хрустом разломился пополам. Во мне всё сжалось от протеста, но я успела поймать себя, лишь непроизвольно сглотнув комок в горле.
Эссельт:
— Ты говоришь, что действия против Вастраэна только ускорят гибель Ниавы?
Зейн:
— Ты вправе понимать мои слова таким образом.
Эссельт:
— Тогда когда же настанет подходящее время для его уничтожения?
Зейн:
— Не сейчас.
Пройдя через очередное пшеничное поле, мы достигли цели нашего пути — скромного фермерского дома. После того как мы разгрузили ношу с овцы, на пороге появилась женщина. Её лицо, хранившее следы многих лет труда и забот, тем не менее встретило нас с безмолвным, тёплым приветствием.
Женщина:
— Верховный жрец.
Зейн:
— Как Наган себя чувствовал в последние дни?
Женщина:
— Я следовала вашим указаниям. Каждый день относила его к реке для омовения и окуривала его комнату благовониями. Он стал приходить в сознание на более долгое время, но... зловещее пятно на его груди до сих пор не исчезло.
Зейн:
— Позвольте мне сначала его осмотреть.
Прежде чем я успела что-либо понять или возразить, его рука легла мне на спину, мягко, но неуклонно выводя вперёд, к самой хозяйке. Его жест был одновременно и представлением, и безмолвным указанием играть свою роль.
Зейн:
— Она — посланница Божественной Башни. Она ниспошлёт благословение богини на вашего ребёнка.
Я почувствовала лёгкий, но настойчивый толчок в спину. Поняв, что настал мой черёд, я совершила почтительный кивок в сторону хозяйки. Женщина, торопливо вытирая ладонью слёзы, ответила мне низким, полным смирения поклоном.
Женщина:
— Да снизойдёт милость богини на это место.
Зейн:
— Пойдём со мной.
Зейн жестом пригласил меня следовать за ним. Внутри глинобитного дома царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом глиняной лампы. Её скудное пламя выхватывало из темноты лежащего на жесткой кровати ребёнка, погружённого в беспамятство. Лицо мальчика было искажено гримасой боли, дыхание — поверхностное и прерывистое — с хрипом вырывалось из его груди. Но самое ужасное была неестественная выпуклость на его груди, тёмная шишка размером с кулак, зловеще поднимавшаяся и опадавшая в такт тяжёлому дыханию.
Эссельт:
(Я никогда не видела подобной болезни...)
Люди, в отличие от нас, богов, были обречены на старение и боль. Сколько раз я слышала в Божественной Башне их мольбы — шёпот отчаяния, сливавшиеся в единый гулкий гимн страданию. Жрецы раздавали им амулеты и заговорённые свитки, но всё это было подобно попытке удержать песок в решете. В конце концов, смертным оставалось лишь одно: воздевать руки к небу и ждать, пока время и судьба не решат их участь
Зейн:
— Лихорадки нет. И кровяные пятна на его теле значительно побледнели. Сегодня мы можем попробовать изгнать «зловещее присутствие» из его тела.
Эссельт:
— Ты уже много раз осматривал этого ребёнка?
Зейн:
— Да.
Прежде чем переступить порог, я успела заметить в углу двора несколько свёртков из бледной ткани. Они лежали аккуратно, слишком аккуратно, и в их молчаливой готовности был страшный смысл. Эти саваны ждали. Ждали того, кто боролся со смертью в тёмной комнате всего в нескольких шагах.
Эссельт:
— Ты планируешь исцелить его с помощью своей силы?
Зейн:
— Я исцелю этого ребёнка, но не стану использовать свою силу. В этом мире уже есть средства, чтобы избавить его от страданий.
Зейн передавал мне пучок «ядовитых трав» и керамическую чашу.
Зейн:
— Помоги мне растолочь эти травы и выжать из них сок. После этого ты сможешь дать это лекарство ему.
Эссельт:
— Но эти травы ядовиты.
Зейн:
— Когда растение даёт желанный плод, его горечь становится лекарством, а не отравой. Всё зависит от дозы и предназначения.
Я влила ребёнку в рот вязкую, тёмную жидкость, стараясь не думать о её вкусе. Резко обернувшись, я увидела Зейна: он держал в руках тот самый кувшин, и тягучий золотой мёд медленно стекал с его края, словно солнечный свет, пытающийся пробиться в это царство тьмы и болезни.
Зейн:
— После того как мы изгоним «зловещее присутствие» из его груди, нужно нанести мёд. То, что тебе предстоит сделать, будет не просто ниспосланием благословения богини.
Под приглушённые молитвы матери за дверью, Зейн на мгновение прокалил тонкое лезвие ножа над пламенем.
Зейн:
— Запомни всё, что я буду делать с этого момента.
Вольный перевод мифа Zayne: Sacred Chapter | Love and Deepspace.
Перечень глав:
Глава 5.