«Лишь разрушение способно породить новую жизнь, верно?»
“Песок, дождь и снег”
Тепло и влага на коже. Пряный, металлический вкус крови в воздухе. Эти ощущения, будто факел во тьме, выжгли черноту небытия и вернули меня в мир — я открыла глаза.
Зейн:
— Если бы ты проснулась чуть позже, тебя поглотило бы песчаное море.
Словно живые, волны белого песка медленно поднимались и опадали. Они снова и снова накатывали на нас. Взглянув на руку, обвивавшую мою талию, я подняла голову. Зейн сидел, прислонившись к чёрному камню примерно в половину человеческого роста. Он держал меня в своих объятиях. Золотой барьер окутывал нас, сдерживая бесконечные «волны».
Эссельт:
— Где мы? В желудке того чудовища?
Зейн:
— Боюсь, что всё хуже. Это место... внутри его Протоядра.
Эссельт:
— Что такое Протоядро?
Зейн:
— Можно считать его сердцем… Если это сердце «поглотит» нас и впитает достаточно силы, то чудовище возродится.
Эссельт:
— Нельзя позволять ему делать что вздумается. Мы должны как можно скорее выбраться отсюда…
Липкое ощущение на ладони заставило меня замереть. Я смотрела на раны, покрывавшие тело Зейна. Прошло мгновение, прежде чем я осторожно протянула к нему руку, словно не веря своим глазам, мне нужно было физическое подтверждение.
Зейн:
— Это кровь. Ты не ошиблась.
Эссельт:
— Ты правда ранен? Это не иллюзия, созданная Протоядром?
Зейн:
— Мои раны несерьёзны.
Но его кровь продолжала течь, и золотой барьер начинал мерцать. Зейн, всегда бывший непобедимым и всемогущим, на самом деле был сейчас ранен.
Эссельт:
— Сними всё, что на тебе надето.
Он медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах не было ни боли, ни протеста — лишь бездонная, ледяная отстранённость, будто речь шла не о его теле, а о постороннем предмете. Видя, что он не двигается, я одной рукой сорвала остатки одежды с его тела, а другой достала из-за пояса сосуд с водой. Я вылила воду на его раны.
Эссельт:
— Это святая вода из бассейна башни. Как только кровотечение остановится, тебе должно стать легче.
Он опустил взгляд и наблюдал, как я смываю с его тела пятна крови и грязь.
Эссельт:
— Ты точно так же исцелял меня, когда моё тело впервые оказалось на грани гибели.
На его лице, обычно непроницаемом, на мгновение исказилась маска контроля. Губы сжались в тонкую ниточку, а из груди вырвался приглушённый, едва слышный стон, который он тут же попытался подавить.
Зейн:
— М-хм…
Возможно, в его памяти воскресли те далёкие дни... те времена, когда я ещё умела прижиматься к нему с улыбкой, а не с обидой в сердце.
Зейн:
— Я был нежнее, чем ты в твоём нынешнем... рвении.
Эссельт:
— У тебя есть ещё слова, которые вызовут мой гнев?
Зейн:
— Я не знаю, что мог бы сказать, чтобы ты не разозлилась.
Я тихо хмыкнула и взяла его за руку.
Зейн:
— Зачем ты помогаешь мне?
Эссельт:
— Когда ты сражался с тем чудовищем, ты установил барьер, чтобы защитить деревню на берегу реки, верно? Остановка реки не связана с тобой. Ты помог Ниаве, поэтому я помогу тебе.
Пальцы мои разжались, отпуская его руку, и в этот миг до меня дошло нечто странное. Я щедро излила на него поток своей силы, но сама не ощутила ни истощения, ни упадка — будто отдала лишь горсть песка, а не частицу себя. И тем непостижимее казался вид его израненного тела — этого исполина, чья мощь всегда затмевала мою собственную.
Эссельт:
(Было ли то чудовище действительно столь могущественным? Или... это проклятое место так воздействует на Зейна?)
Множество сомнений собиралось в моём сознании. Я решила спросить об этом Зейна.
Эссельт:
— Тебе не кажется, что это место очень странное? Моё тело, постоянно нуждающееся в исцелении, не пострадало. А вот ты весь покрыт ранами... Говорит ли это о том, что для этой пустоты ты — бóльшая ценность? Потому его разрушительная воля и направлена в первую очередь на тебя?
Зейн:
— Это зависит от того, способно ли оно на это.
Эссельт:
— Кстати говоря, я много раз сражалась рядом с тобой в Вастраэне. Но впервые вижу чудовище, полностью покрытое кристаллами, как то. Тебе известно что-нибудь о его происхождении?
Зейн:
— Боюсь разочаровать, но для меня оно также впервые появилось в Ниаве.
Зейн повернулся к бушующим песчаным волнам. Но казалось, он смотрел куда-то дальше. Я последовала за его взглядом, но видела лишь бескрайнюю белую пустыню.
Эссельт:
— Надеюсь, оно окажется и последним. Почему это чудовище появилось? Как ты обнаружил его?
Зейн:
— Как ты видишь, я просто случайно заметил его по пути. Ни больше, ни меньше.
Эссельт:
— Не верю, что ты случайно оказался у истока Уртамы…
Зейн:
— Тогда скажем так: я отправился туда, чтобы прояснить мысли.
Эссельт:
— Неужели даже тебе, чьё сердце высечено из камня, необходимо милость времени для обретения ясности?
Зейн:
— Гнев, печаль, страх, уныние… Я способен ощущать те же эмоции, что и ты.
Эссельт:
(Не верю.)
Зейн вывел в воздухе ещё одну руну, и барьер мгновенно стал шире и просторнее. Он охватил бóльшую часть пустыни.
Зейн:
— Мне нужно восстановить силы. Не уходи до того момента.
Эссельт:
— Ты знаешь, как выбраться отсюда?
Зейн:
— Нет. Мы можем просто уничтожить это место.
Эссельт:
— Что в этом сложного? Нам не нужно ждать, пока ты восстановишь силы.
Я сжала рукоять меча, и по моему телу разлилась неведомая прежде сила. Это небывалое состояние придавало мне уверенности.
Эссельт:
— Предоставь это мне.
Зейн:
— Постой…
Я приподнялась на носках и мгновенно превратилась в золотую стрелу. Стремительно взмыла к ночному небу, чёрному, как сажа.
Спустя мгновение, Зейн наблюдал, как золотая стрела падала, подобно метеору. Она возвращалась к нему и обращалась в знакомый силуэт. Пыль и песок вздымались вихрем.
На его измождённом лице на мгновение отразилось глухое облегчение — тяжёлое, как этот песок, и безмолвное, как пустыня окружавшая их. Он не произнёс ни слова, но в том, как замер его взгляд, в лёгком сжатии век, читалось больше, чем в любой мольбе: она вернулась. Цела.
Накинув на меня свой плащ, Зейн закрыл глаза и безмолвно сосредоточился на восстановлении сил.
Он весь день провел в медитации, исцеляя свои раны. Поскольку заняться больше нечем, мне оставалось лишь бродить по пустыне, залитой золотистым светом. В этом странном пространстве не было различия между днём и ночью, а цвет неба был неразличим. Лишь слабая белая полоска виднелась за дальними облаками. Возможно, это были очертания вершины шпиля или обломок серпа луны.
Я развела костёр. Пока я безучастно пересыпала песок, Зейн тихо сел рядом со мной.
Зейн:
— Божественная башня?
Иронично он указал на песчаную горку, которую я так усердно пыталась заставить не рассыпаться.
Эссельт:
— Верно. И похоже, твои раны уже частично зажили.
Зейн раскрыл ладонь, и над ней материализовался Шпиль Аэнгру. Кроме того, что свет был немного приглушён, иных аномалий не было.
Эссельт:
— Держи. Выпей немного воды.
Он посмотрел на бурдюк с водой, который я протянула, но не двигался.
Зейн:
— У меня болят руки.
Эссельт:
— Разве ты не восстановился?
Зейн:
— Ты всегда споришь с ранеными?
В его голосе прозвучала натянутая слабость. Этот прозрачный трюк должен был вынудить меня к заботе, которую он, казалось, жаждал. И странное дело — вместо гнева я ощутила лишь щемящую нежность, смешанную с горькой усмешкой. Даже всемогущий Бог порой нуждается в простом человеческом участии.
Смирившись, я помогла ему напиться. Затем я вспомнила о своей добыче из пустыни и достала несколько оранжевых морковок.
Эссельт:
— Я нашла только это. Больше здесь ничего съедобного нет. Если ты поешь, это поможет тебе быстрее восстановиться.
Зейн:
— В этом нет необходимости…
Эссельт:
— Я уже попробовала их за тебя. Они неплохие.... И хрустящие.
Зейн:
— Я ухожу.
Он отступил к чёрному камню с поспешностью, выдававшей смущение, вмиг восстановив образ неприступного божества. Я же осталась перед грудой морковок, с внезапной ясностью осознав, что только что наблюдала не что иное, как бегство — уклончивое и изящное, но бегство.
Спустя два дня, построив из песка целый город-государство, я потеряла интерес к песчаному творчеству. Вскоре я нашла каменную плиту.
Зейн:
— Здесь нет восхода солнца или заката луны. Отслеживать время по камню бессмысленно.
Эссельт:
— Я не отслеживаю время.
Зейн:
— Тогда что же ты делаешь?
Эссельт:
— Я рисую тебя!
Я сдула осколки и пыль с камня и указала на кривые линии, смутно напоминавшие его фигуру.
Эссельт:
— Вот так ты выглядел, когда был ранен. А вот так — когда позволял мне поить тебя водой. А здесь — твой вид во время восстановления. И когда мы вернёмся в башню, я помещу этот камень на самое видное место.... А ты будешь вспоминать эти неприглядные моменты всякий раз, когда увидишь мои рисунки.
Зейн:
— Детские забавы.
Эссельт:
— Тогда позволь показать тебе кое-что не такое детское.
Стараясь воскресить в памяти все что я увидела, я тщательно вырисовывала символы на песке перед собой.
Эссельт:
— На нескольких камнях здесь были такие знаки. Словно кто-то их вырезал. Если предположить, что это письмена, то эти символы не принадлежат языку Ниавы. Ты можешь их прочесть?
Зейн:
— Это пространство не существует в реальности. Оно всего лишь тень, отброшенная из иного места. Эти символы могут быть из прошлого. Или, возможно, они существуют в более отдалённом будущем. В любом случае, они бесполезны для нас.
Эссельт:
— Ты хочешь сказать, что всё, что мы видим и к чему прикасаемся, — иллюзия?
Зейн:
— Нет. Ты можешь «умереть» здесь по-настоящему.
Спустя несколько дней в пустыне начался дождь. Я не любила дождь. Он означал ржавчину, бесформенную грязь, а иногда — разлившиеся реки. Но...
Эссельт:
— Здесь дождь прекрасен.
Светящиеся лазурные капли сыпались с неба звёздной метелью. Пролетая сквозь золотистое сияние, они роняли на землю искрящиеся брызги, что гасли, словно тысячи крошечных созвездий.
Эссельт:
— Если то, что ты сказал, правда, то эти капли тоже из прошлого? Или, возможно, из будущего?
Зейн:
— Ни то, ни другое. Они — само время.
Эссельт:
— Я не понимаю…
Он поднял руку, и Шпиль Аэнгру вспыхнул золотым светом. Он был ярче и ослепительнее, чем когда-либо. Другими словами, Зейн полностью восстановился.
Зейн:
— Мы уйдём, как только дождь прекратится.
Эссельт:
— Хорошо.
Как странно. Я не чувствовала ожидаемой радости. Лишь лёгкую, едва уловимую грусть.
Эссельт:
— Когда мы вернёмся в Ниаву, станем ли мы такими же, как прежде?
Зейн:
— Что ты имеешь в виду?
Эссельт:
— Мы будем лишь носить маски нежности, тогда как между нами прорастёт бездна, глубже всех ущелий этого мира. И в этой пустоте мы станем друг для друга не более чем тени.
Зейн:
— Ты хочешь, чтобы мы были такими?
Я покачала головой.
Эссельт:
— Я знаю: тебе предначертаны пути, о которых нельзя поведать даже мне. Знаю, что в твоём сердце хранятся тайны, недоступные моему пониманию. Но в тишине я строила догадки, одна за другой. И мне казалось... мне хотелось верить, что уничтожение Ниавы никогда не было твоей истинной целью. Ведь столько всего ты мог бы просто... обойти стороной.
Зейн:
— Какой ответ ты желаешь услышать?
Эссельт:
— Ты можешь просто сказать, что я ошибаюсь. Что ты принесёшь гибель Ниаве и навеки останешься моим врагом до скончания времён. Тогда я бы смогла ожесточиться и относиться к тебе сурово.
Я говорила холодно, подражая тону Зейна. Неожиданно в его взгляде проскальзывала тень... насмешки?
Зейн:
— Я не позволю этому желанию сбыться. Как не бывать и вечной вражде между нами, я не хочу, чтобы ты вечно гневалась на меня.
Едва я успела осмыслить происходящее, как тихая музыка дождя растаяла в воздухе. Тучи истончились, и призрачное сияние в вышине проступило яснее. В тот же миг Зейн отпустил золотой барьер, и пустыня, будто затаив дыхание перед неминуемым концом, погрузилась в звенящую, неестественную тишину.
Зейн:
— Возвращайся. Ниава ждёт тебя.
Едва последнее слово сорвалось с его губ, как крошечная холодная капля внезапно упала ему на ладонь.
Эссельт:
— Что это?
Зейн:
— Это снег.
Эссельт:
— Что такое снег? Я никогда его не видела.
Зейн:
— В твоей Ниаве нет снега.
После первой снежинки вниз опустилось множество этих холодных, белых, похожих на цветы, частиц. Моё внимание переключилось на это любопытное явление: я ловила холодные хлопья и изучала их форму.
Эссельт:
— Все они выглядят по-разному.
Зейн:
— Каждая снежинка уникальна.
Эссельт:
— Это похоже на то, как каждый человек в этом мире отличается от другого?
Снежный танец становился всё более бурным, не намереваясь прекращаться. Снег смешивался с белым песком и не таял. Я присела и зачерпнула пригоршню. Чистый песок и снег — их уже нельзя было отличить друг от друга.
Зейн:
— Их участь предначертана: коснувшись земли, они обречены растаять. Так всё сущее покорно вечному закону смерти.
Он взял мою ладонь, и холодный ветер тут же сдул с неё песок и снег.
Эссельт:
— Но лишь разрушение способно породить новую жизнь, верно?
Я снова поймала падающую ледяную каплю.
Эссельт:
— Подобно жителям Ниавы: когда раздаётся плач по усопшему, в тот же миг звучит первый крик новой жизни.
Как только мои слова повисли в воздухе Зейн замер. Его взгляд, до этого момента отстранённый, внезапно стал острым и сконцентрированным.
Зейн:
— Пора.
Из ладоней Зейна вознёсся Шпиль Аэнгру, и его исполинское основание коснулось снежной глади, проявив на песке сияющую золотую печать. В момент, когда я протянула к Зейну свою руку, его ладонь встретила мою — и по жилам разлилось тепло, прогоняя зимний холод. Переступая порог магического круга, я бросила последний взгляд на бушующую за нашими спинами метель, что уже начала поглощать этот странный мир.
Зейн:
— Эта снежная буря недостойна твоей привязанности.
Мощные толчки и ослепительно белый свет создавали ощущение, будто мир рушится. Затем меня втянуло в объятия портала, холодные, как снег.
Вольный перевод мифа Zayne: Sacred Chapter | Love and Deepspace.
Перечень глав:
Глава 4.