Глава 10. Пламярис
Тишина в хрустальном зале была оглушительной. Слово «готова» всё ещё висело в воздухе, смешавшись с тихим гулом самой реальности. Лила сделала шаг вперёд, затем другой. Её ботинки отдавались глухим стуком по обсидиановому полу, и каждый шаг отзывался в её груди тяжёлым, мерным ударом сердца.
Она видела, как Элиас протянул к ней руку, его лицо исказила гримаса немой мольбы и отчаяния. Он что-то кричал, но звук не долетал до неё, поглощённый всепоглощающим светом Искры. Она видела лишь движение его губ: «Нет. Не надо».
Она улыбнулась ему. Коротко, печально. Это была улыбка прощания. Потом она повернулась к эху своей бабушки.
— Что мне делать?
— Просто будь, — ответил призрак Агаты, и его голос звучал уже как отдалённый ветер. — Откройся. Впусти его. И помни... любовь — это тоже слово. Сильнейшее из всех.
Лила закрыла глаза. Она отбросила страх. Она отбросила сомнения. Она думала о запахе шалфея. О вкусе бузинного пирога. О шершавой коре дерева под пальцами. О тёплых, морщинистых руках бабушки. О тихом голосе Элиаса, читающего старые тексты. О боли потери и о радости открытия. Она собрала воедино все свои воспоминания, все свои чувства, всю свою жизнь — всю ту уникальную, неповторимую вселенную, что звалась Лила Рид.
И шагнула в пламя.
Огня не было. Был только свет. Ослепительный, всепроникающий, белый шум бытия. Он влился в неё через кожу, через глаза, через каждую пору. Это не было больно. Это было... всё. Вся Вселенная, всё знание, вся история, вся боль и всё блаженство мира обрушилось на неё единым мигом.
Она чувствовала, как распадаются её клетки, как переписывается её ДНК, как её разум расширяется, чтобы вместить в себя понятия, которым не было названий. Она видела, как рождались галактики, и как умирали слова. Она слышала шёпот первой клетки и последний вздох последнего динозавра.
Она стала каналом. Проводником.
Внешне ничего не изменилось. Она стояла всё там же, перед пьедесталом. Но теперь Искры на нём не было. Она была в ней. Её глаза, когда она их открыла, светились тем же ослепительно-белым светом. Из её уст вырывалось лёгкое сияние, как дымок на морозе.
— Лила... — прошептал Элиас.
Она повернула к нему голову. Её движения были плавными, точными, лишёнными человеческой суеты.
—Я здесь, Элиас. И... я везде.
Она подняла руку, и её ладонь, где всего несколько минут назад горели слова «БУЗИНА» и «ШАЛФЕЙ», была теперь чистой. Слов не было. Вся её кожа изнутри светилась тем же мягким, ровным светом. Слова, её слова, растворились в большем. Стали частью целого.
— Ты... что с тобой? — голос старика дрожал.
— Я стала тем, чем должна была стать, — ответила она. Её голос приобрёл странные обертоны, в нём слышался шелест листьев, шум ветра и гул далёких звёзд. — Сосудом. Факелом. Пламярис — это не место. Это союз. Союз пламени и сосуда. Воды, которая его питает, и огня, который её очищает. Я — вода. Моя память, моя жизнь — это река, что питает этот огонь.
Внезапно стены маяка содрогнулись. Хрусталь затрещал. Из теней, клубящихся у входа, выползли Пожиратели. Их было больше, чем когда-либо. Они шли сплошной стеной безмолвной, ненавидящей пустоты. Свет, исходящий от Лиллы, был для них невыносим, но они шли на него, как мотыльки на огонь, чтобы поглотить и его.
— Они идут, — сказал Элиас, вставая между ними и Лиллой с таким видом, будто готов был разорвать их голыми руками.
— Не бойся, — сказала Лила.
Она вышла вперёд. Она не приняла боевую стойку. Она просто распахнула руки, как будто желая обнять весь мир.
И запела.
Это не была песня на каком-либо языке. Это была песнь самого света, вибрация чистого значения. Звук, который был цветом, который был запахом, который был осязанием. Он исходил из неё и растекался по залу, ударяя в надвигающуюся тьму.
Там, где звук касался Пожирателей, они не просто отступали. Они... вспыхивали. Их пустота наполнялась смыслом. Один, чьи плащи были сотканы из забвения «ненависти», вдруг вспомнил, что значит «сострадание», и рассыпался в прах, не в силах выдержать противоречия. Другой, пожиратель слова «одиночество», на мгновение ощутил жгучую связь со всем сущим и сгинул с беззвучным криком. Они не могли существовать в этом новом, насыщенном смыслом мире, который рождался от каждого её вздоха.
Она не уничтожала их. Она исцеляла их своей собственной, сожжённой заживо душой. И это исцеление было для них смертью.
Вскоре зал опустел. От Пожирателей не осталось и следа. Лила стояла в центре, всё так же светясь, но теперь свет её был чуть тусклее. Она покачнулась, и Элиас подхватил её.
— Лила!
— Я... в порядке, — она попыталась улыбнуться, но это вышло слабо. — Это... требует сил. Много сил.
— Как остановить это? Как спасти тебя? — в его глазах стояли слёзы.
— Никак, — она посмотрела на него с бесконечной нежностью. — Это не болезнь, Элиас. Это дар. И долг. Я буду гореть, пока не иссякнет моя река. Но я купила нам время. Много времени.
Она выпрямилась, отстранилась от него и подошла к стене маяка. Она прикоснулась к хрусталю, и камень ожил. По нему побежали прожилки света, складываясь в карту мира. Но на этой карте начали загораться точки — тусклые, едва заметные, но их было много. Там, где ещё теплилась память. Там, где люди по-прежнему любили, ненавидели, надеялись и боялись.
— Смотри, — прошептала она. — Мир не умер. Он только спит. Тебе нужно будить его, Элиас. Ты и другие Хранители. Рассказывайте истории. Напоминайте забытые слова. Пишите стихи. Пойте песни. Каждое вспомненное слово будет каплей воды в мою реку. Каждое проявленное чувство — дыханием для моего огня.
Она обернулась к нему. Свет, исходящий от неё, был теперь похож на свет угасающей зари — тёплый, печальный и невероятно красивый.
— Я не исчезну, — сказала она. — Я стану эхом в ветре. Шёпотом в страницах книг. Вкусом шалфея на языке. Всё, что было мной, теперь будет частью языка мира. Частью реальности. Это и есть Пламярис. Вечное пламя в сердце всего сущего.
Она сделала последний шаг и растворилась в свете. Не стало взрыва, не стало вспышки. Просто свет равномерно рассеялся, наполнив собой зал, хрусталь, воздух... и самого Элиаса. Он почувствовал, как что-то тёплое и безмерно живое вошло в него, обняло его уставшую душу.
На полу, где она только что стояла, лежал бабушкин блокнот. И на его обложке светился, отлитый из чистого света, тот самый символ — пламя, поднимающееся из капли.
Элиас поднял блокнот. Он был тёплым. Он вышел из маяка. Ночь отступала, на востоке занималась заря. И старый архивариус, глядя на просыпающийся мир, вдруг услышал это. Слово, которое он не слышал с детства. Слово, которое считал навсегда утерянным.
Это был смех ребёнка из открытого окна дома у подножия холма.
И он понял, что Лила была права. Война не была выиграна. Но битва — да. И у них был шанс. У него была работа.
Он открыл блокнот. На первой странице, под словами «Для моей Лилы», теперь светилась другая надпись, начертанная твёрдым, ясным почерком, который он узнал бы из тысяч:
«Для Элиаса. Продолжай историю».
Он глубоко вздохнул, пахнувший морем и шалфеем воздух, и пошёл вниз, к городу, к людям, к словам, которые предстояло спасать. Он шёл, а в ушах у него звенел тихий, как шелест страниц, смех его юной, старой, вечно живой подруги...