История Ларри Финка и рождения Aladdin
Сижу в своём кабинете на 36-м этаже и смотрю на Манхэттен. За окном 1986 год подходит к концу, а вместе с ним заканчивается и моя карьера в First Boston. Мне 34 года, и ещё вчера я был восходящей звездой Уолл-стрит — парнем, который превратил ипотечные бумаги в золотую жилу для банка, который зарабатывал миллионы и казался неуязвимым.
А сегодня я — парень, который только что потерял для банка сто миллионов долларов.
Сто. Миллионов. Долларов.
Я повторяю эту цифру про себя уже который день, и она не становится меньше. Не становится менее реальной. В 1986 году это не просто большие деньги — это катастрофа библейских масштабов. Это конец карьеры. Это клеймо, которое останется со мной навсегда.
Знаете, что самое паршивое? Я думал, что всё просчитал. Я, Ларри Финк, выпускник Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и Уортонской школы бизнеса, который десять лет строил карьеру в First Boston. Я создал с нуля целое подразделение по ипотечным ценным бумагам, когда этот рынок ещё был в зачаточном состоянии. Я делал банку огромные деньги, когда другие даже не понимали, как работают эти инструменты.
Я был уверен в себе. Я был непобедим. Я был идиотом.
Ошибка, которая всё изменила
Давайте вернёмся на несколько месяцев назад. Весна 1986 года. Рынок ипотечных бумаг растёт как на дрожжах, я чувствую себя королём мира. Мой отдел приносит First Boston десятки миллионов прибыли ежегодно. Партнёры банка хлопают меня по плечу, клиенты выстраиваются в очередь, конкуренты скрежещут зубами.
Я смотрю на макроэкономические данные и вижу признаки надвигающейся инфляции. ФРС начинает намекать на ужесточение монетарной политики. Все экономические модели, которые я построил за годы работы, показывают одно направление: процентные ставки должны пойти вверх. Логика железная. Опыт подсказывает — всё правильно.
Я загружаю портфель инструментами, которые выигрывают от роста ставок. Я делаю большую ставку. Очень большую. Настолько большую, что если я прав, то принесу банку сотни миллионов прибыли и навсегда войду в историю Уолл-стрит как один из величайших трейдеров своего поколения.
Но есть одна маленькая проблема.
Я ошибаюсь.
Процентные ставки не идут вверх. Они идут вниз. Резко вниз. И каждый процентный пункт падения превращается в миллионы долларов потерь.
Помню тот день, когда я впервые увидел красные цифры на мониторе. Минус два миллиона. Я подумал — флуктуация, переживём. На следующий день — минус пять миллионов. Я начал нервничать, но говорил себе: рынок развернётся, модели не могут ошибаться так сильно.
Через неделю — минус двадцать миллионов. Я уже не сплю по ночам. Прихожу в офис в шесть утра, ухожу в полночь. Смотрю на экраны, пытаюсь найти момент для выхода из позиции. Но каждый день потери растут.
Это было похоже на замедленную автокатастрофу. Ты видишь, как твоя машина летит в пропасть, ты жмёшь на тормоза изо всех сил, но машина не останавливается. Она только набирает скорость. И ты понимаешь: всё кончено, ты ничего не можешь сделать, остаётся только наблюдать за тем, как рушится твоя жизнь.
К концу квартала цифра остановилась на отметке минус сто миллионов долларов. Сто. Миллионов.
Я помню встречу с руководством банка. Они сидят напротив меня — эти костюмы в костюмах, эти монументы Уолл-стрит, эти люди, которые ещё месяц назад называли меня гением. А теперь смотрят на меня как на прокажённого.
"Ларри, как это могло случиться?"
"Ларри, где был контроль рисков?"
"Ларри, как мы объясним это совету директоров?"
Я не мог им ответить. Потому что сам не понимал. Модели были правильные. Анализ был правильный. Логика была правильная. Но результат был катастрофическим.
Коллеги начали избегать меня в коридорах. Когда я входил в столовую, разговоры стихали. Люди, с которыми мы пили пиво после работы, внезапно становились очень занятыми при моём появлении. Слухи разносились по Уолл-стрит со скоростью света.
"Финк облажался. Финк выгорел. Карьера Финка закончена. Он никогда больше не получит ни цента на управление."
Ночи без сна и рождение идеи
Следующие несколько месяцев были самыми тёмными в моей жизни. Я не мог спать. Когда закрывал глаза, видел падающие цифры, красные числа, разочарованные лица партнёров банка. Жена забеспокоилась — я похудел на десять килограммов, начал пить слишком много кофе, стал раздражительным и замкнутым.
Но где-то между бессонными ночами и бесконечными разборами полётов произошло нечто странное. Я перестал просто переживать провал и начал его анализировать. Не эмоционально, а технически. Как инженер, разбирающий сломанный механизм.
Каждую ночь я брал распечатки сделок, расчёты рисков, отчёты по портфелю. Раскладывал их на столе в своём домашнем кабинете. Чертил схемы, делал заметки, пытался найти тот момент, где всё пошло не так.
И постепенно я начал понимать. Проблема была не в том, что я ошибся в прогнозе. Проблема была глубже, фундаментальнее, страшнее.
Я не видел рисков. Точнее, я видел только часть рисков — те, которые показывали мои модели, те, которые я мог рассчитать вручную или на калькуляторе. Но я не видел всей картины целиком.
Я не видел, как связаны между собой разные инструменты в портфеле. Не видел, как изменение процентных ставок в одном сегменте влияет на другие сегменты. Не видел скрытых корреляций, которые в нормальной ситуации незаметны, но во время кризиса превращаются в лавину потерь.
У нас были данные — тонны данных. У нас были модели — сложные математические модели. У нас были умные люди — лучшие выпускники лучших университетов. Но мы играли вслепую, думая, что видим.
Это было похоже на игру в шахматы с завязанными глазами. Ты помнишь, где стоят фигуры, ты знаешь правила, ты даже можешь рассчитать несколько ходов вперёд. Но ты не видишь доску целиком. И когда соперник делает неожиданный ход, ты проигрываешь, потому что не видел всей картины.
Однажды ночью, часа в три, когда я в очередной раз сидел над своими расчётами, ко мне пришло озарение. Такое яркое, такое очевидное, что я не понимал, почему не догадался раньше.
Нужна система. Машина. Компьютер, который будет видеть то, что не видит человек. Который будет анализировать каждую позицию, каждую связь, каждый риск — одновременно, постоянно, безошибочно. Который будет показывать всю картину целиком, в реальном времени, без человеческих предубеждений и слепых зон.
Я схватил блокнот и начал лихорадочно писать. Что должна делать эта система? Какие данные ей нужны? Как она будет рассчитывать риски? Как будет показывать результаты?
К утру у меня было пятнадцать исписанных страниц. Концепция. План. Мечта.
Теперь нужно было превратить эту мечту в реальность.
Новое начало и второй шанс
Но сначала нужна была работа. Репутация на Уолл-стрит — штука хрупкая. Потерять сто миллионов — это как заработать клеймо прокажённого. Телефон перестал звонить. Рекрутеры, которые раньше осаждали меня предложениями, внезапно исчезли. Я рассылал резюме и получал вежливые отказы или не получал ничего.
Шли месяцы. 1987 год. Потом 1988-й. Я начал думать, что карьера действительно закончена. Что я так и останусь в истории Уолл-стрит как парень, который слил сто миллионов.
И тут позвонил Стивен Шварцман.
Шварцман и его партнёр Пит Петерсон только что основали Blackstone — частную инвестиционную компанию, которая должна была стать чем-то новым, отличным от традиционных инвестиционных банков. Они искали кого-то, кто возглавит новое подразделение по управлению облигациями.
"Ларри, я знаю, что случилось в First Boston," — сказал Шварцман во время нашей первой встречи. "И знаешь что? Мне плевать. Ошибки совершают все. Вопрос в том, чему ты научился."
Я рассказал ему о своей идее. О системе, которая будет видеть риски. О новом подходе к управлению портфелями. О том, как можно использовать компьютеры не просто для расчётов, а для полного понимания рисков.
Шварцман слушал, и я видел, как в его глазах загорается интерес. Когда я закончил, он откинулся на спинку кресла и улыбнулся.
"Ларри, у меня для тебя есть предложение. Я дам тебе пять миллионов долларов на старт. Я дам тебе офис и команду. И я дам тебе свободу делать то, что ты считаешь нужным. Но есть одно условие."
"Какое?"
"Ты должен создать то, чего ещё не было на Уолл-стрит. Что-то, что изменит правила игры."
Я протянул руку. Мы пожали друг другу руки. Сделка состоялась.
Помню, как я вышел из офиса Blackstone в тот день. Шёл по Парк-авеню, и впервые за два года чувствовал что-то похожее на надежду. Впервые я видел будущее, а не только прошлое. Впервые я верил, что смогу превратить самую большую катастрофу своей жизни в нечто великое.
Но впереди была гигантская работа.
Рождение Алладина: восемь человек и один компьютер
Наш первый офис в Blackstone был... скажем так, скромным. Несколько комнат на одном из этажей, старая мебель, которая досталась от предыдущих арендаторов, вид на кирпичную стену соседнего здания. Команда — восемь человек, включая меня.
Среди этих восьми был один особенный парень — Чарли Холлак. Худой программист с вечно взъерошенными волосами, который мог не спать по трое суток, если его захватывала интересная задача. Я нашёл его через знакомых в MIT. Показал ему свои наброски системы. Объяснил концепцию.
"Это возможно?" — спросил я.
Чарли посмотрел на мои записи, почесал затылок, улыбнулся:
"Возможно. Но это будет чертовски сложно."
"Сложно — не проблема. Невозможно — проблема. Так что?"
"Сложно, но возможно."
"Тогда поехали."
Первое, что сделал Чарли — притащил в офис компьютер. Эта штука стоила $25,000 (в 1988 году!), была размером со стиральную машину и весила примерно столько же. Мы втиснули её в угол между холодильником и кофеваркой, потому что это было единственное место, где хватало пространства и розеток.
Монитор был крошечный, монохромный, с мерцающими зелёными буквами на чёрном фоне. Клавиатура щёлкала так громко, что когда Чарли печатал код, весь офис знал об этом. Жёсткий диск на 40 мегабайт (да, МЕГАБАЙТ) считался огромным.
На этом динозавре Чарли начал писать код системы, которая в будущем будет управлять триллионами долларов.
Я помню наши первые технические совещания. Мы сидели вокруг стола с пиццей и кофе (стол был один, так что использовался и для работы, и для еды, и для встреч). Я объяснял, что должна делать система. Чарли объяснял, почему это невозможно. Мы спорили. Находили компромиссы. Придумывали решения.
Вот что должна была делать наша система — мы назвали её Aladdin, Asset Liability and Debt and Derivative Investment Network:
Первое: отслеживать каждую позицию в портфеле в реальном времени. Не раз в день, не раз в час — постоянно. Каждая облигация, каждая акция, каждый дериватив.
Второе: рассчитывать риски этих позиций не изолированно, а в контексте всего портфеля. Как они связаны между собой? Как изменение одной позиции влияет на другие? Где скрытые корреляции?
Третье: моделировать сценарии. Что будет с портфелем, если процентные ставки вырастут на один процент? На два? На пять? Что будет, если конкретный эмитент обанкротится? Что будет, если рынок рухнет?
Четвёртое: показывать всё это простым, понятным языком. Не таблицы с тысячами цифр, а визуализации, графики, чёткие сигналы о рисках.
Звучит просто? Попробуйте это реализовать на компьютере 1988 года с 4 мегабайтами оперативной памяти.
Первые месяцы: код, кофе и катастрофы
Первые версии Алладина были катастрофой. Код падал каждые несколько часов. Расчёты зависали на середине. База данных теряла информацию. Один раз система выдала отчёт, согласно которому наш портфель стоил отрицательные деньги — минус несколько миллиардов долларов. В другой раз она посчитала, что мы владеем 150% акций компании, которых у нас вообще не было.
Чарли ночевал в офисе три-четыре раза в неделю. У него там даже спальный мешок появился. Я приходил утром, а он сидит весь помятый, с красными глазами, печатает код и бормочет что-то про указатели и утечки памяти.
"Чарли, ты спал?"
"Угу."
"Сколько?"
"Час. Может два."
"Иди домой."
"Не могу. Нашёл баг. Почти его поймал."
"Чарли..."
"Ларри, или ты оставишь меня в покое, или мне придётся кинуть в тебя клавиатурой. Я почти его поймал!"
К концу первого года у нас была система, которая хотя бы не падала каждые пять минут. Она была медленной, неуклюжей, с кучей ограничений. Но она работала.
Мы загрузили в неё наш первый реальный портфель — облигации примерно на $500 миллионов. Я помню, как сидел и смотрел на экран, пока Алладин анализировал данные. Процесс занял почти час. Вентилятор компьютера ревел как самолёт при взлёте. Мы с Чарли молча наблюдали за мигающим курсором.
И потом на экране появились цифры. Риск-профиль портфеля. Сценарный анализ. Корреляции. Всё то, что я хотел увидеть два года назад, когда сливал деньги в First Boston.
Это было некрасиво. Это было медленно. Но это работало.
"Чарли," — сказал я. "Чарли, это офигенно."
"Да," — он устало улыбнулся. "Да, офигенно. Теперь можно я пойду посплю?"
"Иди. Ты это заслужил."
Момент истины: кризис 1989 года
Первый настоящий боевой тест Алладина случился в 1989 году, когда начались серьёзные проблемы на рынке мусорных облигаций. Рынок высокодоходных облигаций тогда был диким западом финансов. Компании с сомнительной кредитоспособностью выпускали долг под безумные проценты. Инвесторы скупали эти бумаги, гонясь за доходностью. Казалось, что праздник никогда не кончится.
А потом начали сыпаться дефолты.
Сначала одна компания, потом другая, потом третья. Паника начала нарастать. Инвесторы бросились продавать. Цены полетели вниз. Корреляции, которые раньше были близки к нулю, внезапно стали единицей — все мусорные облигации падали синхронно, независимо от качества эмитента.
Многие фонды тогда потеряли огромные деньги. Некоторые закрылись. Менеджеры теряли работу. По Уолл-стрит ходили те же разговоры, что и после моего провала: "Кто сколько потерял? Чья карьера закончилась?"
А мы сидели и смотрели на экран Алладина.
Система показывала нам риски заранее. За недели до начала кризиса она начала сигналить, что корреляции между инструментами растут. Что портфель становится более чувствительным к системному риску. Что нужно хеджировать экспозицию.
Мы слушали машину. Мы хеджировали риски. Мы уменьшали позиции в самых уязвимых сегментах. Мы покупали защиту.
И когда рынок рухнул, мы не только не потеряли деньги — мы заработали. Наши клиенты были в шоке. Конкуренты недоумевали. Один управляющий из конкурирующего фонда позвонил мне:
"Ларри, как ты это сделал? У тебя что, хрустальный шар?"
"Лучше," — ответил я. "У меня есть Алладин."
"Что?"
"Неважно. Просто скажем, я научился видеть риски."
Впервые за три года после катастрофы в First Boston я спал спокойно. Система работала. Идея была правильной. Мы нашли способ видеть то, что не видят другие.
А ещё я понял: это только начало. Алладин может изменить всю индустрию. Но для этого нам нужна независимость.
Отделение: от Blackstone к BlackRock
К 1992 году стало очевидно, что мы выросли из роли небольшого подразделения Blackstone. У нас было под управлением уже около миллиарда долларов. У нас была система, которой ни у кого больше не было. У нас была команда, которая понимала риски лучше, чем кто-либо на рынке.
Но мы были ограничены рамками Blackstone. Мы не могли принимать быстрые решения. Мы не могли расти так быстро, как хотели. Мы не могли превратить Алладина в отдельный продукт и продавать его другим.
Я пришёл к Шварцману с предложением о выделении.
"Стив, пришло время. Мы готовы идти дальше."
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Я не знал, что он скажет. С одной стороны, мы были успешным подразделением, которое приносило деньги. С другой — мы всегда говорили о том, что однажды станем независимыми.
"Ты уверен?" — спросил он наконец.
"Абсолютно."
"И как ты хочешь это назвать?"
"BlackRock."
Он усмехнулся: "Очень похоже на Blackstone."
"Это не случайность. Мы хотим сохранить связь с компанией, которая дала нам шанс, когда никто другой не дал. Мы благодарны за это."
"Хорошо. Я согласен. Но с одним условием — я хочу долю в новой компании."
"Конечно."
Так родилась BlackRock. Мы забрали с собой команду, клиентов и, самое главное, Алладина.
Превращение в империю: история роста
Дальше началась история, которую многие знают, но мало кто понимает её истинную природу. BlackRock начал расти. Но мы росли не так, как росли другие управляющие компании.
Обычный управляющий продаёт клиентам свою экспертизу: у нас хорошие аналитики, мы понимаем рынок, мы умеем выбирать правильные акции или облигации. По сути, он продаёт человеческий капитал.
Мы продавали другое. Мы продавали видение. Способность видеть риски, которые не видят другие. И эта способность была заключена в Алладине.
Каждый новый клиент получал не просто портфель, управляемый BlackRock. Он получал доступ к системе, которая показывала ему полную картину его рисков. В реальном времени. Со всеми сценариями. Со всеми корреляциями. Со всеми взаимосвязями.
Для институционального инвестора это было откровением. Представьте: у вас пенсионный фонд на $10 миллиардов. У вас сотни менеджеров, каждый управляет своим куском. Вы не знаете, как эти куски связаны между собой. Вы не знаете свой настоящий риск-профиль. Вы управляете вслепую.
А потом приходит BlackRock и говорит: "Мы можем показать вам всю картину. Мы можем показать, как связаны все ваши инвестиции. Мы можем посчитать, что будет с вашим портфелем в любом сценарии."
Это было магией. И клиенты выстраивались в очередь.
К концу 90-х Алладин управлял сотнями миллиардов долларов. Но я понял, что мы можем идти дальше. Почему только наши клиенты должны иметь доступ к этой системе? Почему не продавать Алладина как отдельный продукт?
В 1999 году мы запустили Aladdin как платформу для институциональных инвесторов. Другие управляющие компании, пенсионные фонды, страховые компании, даже центральные банки могли теперь получить доступ к нашей системе.
Многие думали, что я сошёл с ума. "Ларри, ты отдаёшь конкурентам своё главное преимущество!"
Но я видел картину шире. Чем больше людей использует Алладина, тем больше данных поступает в систему. Чем больше данных, тем умнее становится система. Чем умнее система, тем больше клиентов хотят её использовать. Это был virtuous cycle — позитивная обратная связь.
И он работал.
К началу 2000-х Алладин анализировал триллионы долларов активов. К 2010-м — десятки триллионов. Сегодня — около $10 триллионов в портфелях BlackRock плюс ещё $20+ триллионов у клиентов, которые используют платформу.
Кризис 2008: когда машина спасла систему
Но настоящая проверка на прочность случилась в 2008 году. Когда рухнул рынок субпрайм-ипотеки. Когда обанкротился Lehman Brothers. Когда вся финансовая система оказалась на грани коллапса.
Помню тот звонок от Тима Гайтнера, тогдашнего главы Федерального резервного банка Нью-Йорка, который позже стал министром финансов.
"Ларри, нам нужна твоя помощь."
"В чём проблема?"
"Проблема в том, что никто не понимает, что происходит. У нас есть триллионы токсичных активов, завязанных на ипотеку. Мы не знаем, сколько они стоят. Мы не знаем, кто что держит. Мы не знаем, где следующая точка отказа. Нам нужна твоя система."
Мы отправили в Казначейство команду с доступом к Алладину. Они работали круглосуточно, анализируя активы обанкротившихся банков, распутывая клубок деривативов, определяя, что имеет ценность, а что нет.
Алладин делал то, что не мог сделать ни один человек: видел всю систему целиком. Он распутывал связи между тысячами инструментов. Он определял, какие активы реально стоят денег, а какие — просто бумага. Он показывал, кто кому должен и через какие каналы может пройти следующая волна заражения.
Я помню, как сидел на совещании в Казначействе, и министр финансов Хэнк Полсон смотрел на распечатки из Алладина.
"Это правда? Всё так плохо?"
"Да. Но теперь мы хотя бы знаем масштаб проблемы. Теперь мы можем действовать осознанно."
Правительство не обратилось к нам потому, что мы были самыми большими или самыми богатыми. Они обратились к нам потому, что только у нас был Алладин. Только мы могли увидеть то, что было невидимо для всех остальных.
Это был момент триумфа. Но это был и момент осознания огромной ответственности. Система, которую я начал строить в маленьком офисе с восемью людьми и одним компьютером, теперь была критически важна для всей мировой финансовой системы.
Что такое Алладин сегодня: машина, которая видит всё
Прошло больше тридцати лет с того момента, как Чарли впервые написал строки кода на том огромном компьютере, втиснутом между холодильником и кофеваркой. Алладин прошёл невероятную эволюцию.
Сегодня это не просто программа. Это целая экосистема из миллионов строк кода, работающая на мощнейших серверах в облаке. В систему загружено около 30,000 инвестиционных портфелей от тысяч клиентов по всему миру. Она обрабатывает примерно 250 миллионов сделок ежедневно.
Алладин отслеживает каждую акцию, каждую облигацию, каждый дериватив в этих портфолио. Он знает цену каждого инструмента в реальном времени. Он видит, как они связаны между собой — не только внутри одного портфеля, но и между разными портфелями, разными классами активов, разными рынками.
Он моделирует тысячи сценариев одновременно. Что будет, если процентные ставки вырастут? Что будет, если цены на нефть обрушатся? Что будет, если развяжется торговая война? Что будет, если случится пандемия? (Да, в 2019 году у нас уже были модели пандемического риска, и они оказались пугающе точными.)
Он использует машинное обучение для поиска паттернов, которые не видит человеческий глаз. Он анализирует не только рыночные данные, но и новости, социальные медиа, экономические индикаторы, геополитические события.
У Алладина сейчас работает более 1,000 человек — программисты, аналитики, математики, специалисты по рискам. Мы инвестируем сотни миллионов долларов ежегодно в развитие платформы.
Но самое главное — он делает то же, что должен был делать с самого начала: показывает риски. Ясно, понятно, вовремя. Он превращает сложность в простоту. Хаос в порядок. Неопределённость в информацию.
Критика и ответственность: когда ты управляешь триллионами
Конечно, не все восторгаются тем, что мы построили. С ростом BlackRock и Алладина пришла критика. Много критики.
"BlackRock слишком большая. Алладин даёт одной компании слишком много власти. Это риск для всей финансовой системы."
"Если Алладин выйдет из строя, это может обрушить рынки."
"BlackRock знает слишком много о позициях всех крупных игроков. Это нечестное преимущество."
Я понимаю эти опасения. Я принимаю их серьёзно. Когда ты управляешь триллионами долларов и твоя система анализирует десятки триллионов, ты несёшь огромную ответственность.
Именно поэтому мы инвестируем колоссальные ресурсы в безопасность системы. У нас есть дублирующие центры обработки данных. У нас есть системы резервного копирования. У нас есть протоколы на случай любых сбоев. Мы тестируем систему на устойчивость постоянно, моделируем самые экстремальные сценарии.
Что касается информации о позициях клиентов — данные строго изолированы. Один клиент не видит позиции другого. Мы не используем эту информацию для собственной торговли. У нас есть китайские стены, комплаенс, внутренние проверки.
Но я не буду притворяться, что это простой вопрос. Концентрация такой власти и информации в одних руках — это действительно вызов для финансовой системы. Это то, над чем нужно думать, что нужно регулировать, за чем нужно следить.
Я только надеюсь, что регуляторы понимают: проблема не в существовании такой системы. Проблема была бы в её отсутствии. Кризис 2008 года показал, что происходит, когда никто не видит рисков в системе. Алладин — это попытка сделать финансовую систему более прозрачной, более управляемой, более безопасной.
Да, это даёт BlackRock огромное влияние. Но альтернатива — возвращение к слепому управлению рисками — была бы намного хуже.
Личные уроки: что я узнал за 35 лет
Сижу в своём кабинете — уже не на 36-м этаже First Boston, а в штаб-квартире BlackRock, и думаю о пути, который прошёл. От катастрофы к триумфу. От потери ста миллионов к управлению десятью триллионами.
Люди часто спрашивают меня: "Ларри, ты жалеешь о той ошибке в 1986 году?"
И каждый раз я отвечаю одно и то же: нет. Ни на секунду.
Та катастрофа научила меня самому важному уроку в моей жизни. Она научила меня смирению. Она показала, что даже самый умный, самый образованный, самый опытный человек может быть слеп к рискам. Что уверенность в себе без системы проверок — это рецепт катастрофы.
Она научила меня, что человек не видит риски, пока они не материализуются. Мы все подвержены когнитивным искажениям. Мы видим то, что хотим видеть. Мы игнорируем сигналы, которые противоречат нашим убеждениям. Мы переоцениваем свою способность предсказывать будущее.
Но машина свободна от этих недостатков. Если её правильно построить. Если дать ей правильные данные и правильные алгоритмы. Если постоянно улучшать и проверять.
Сто миллионов долларов — это была самая дорогая, но и самая ценная плата за обучение в моей жизни. Они купили мне понимание, которое я превратил в систему стоимостью десятки миллиардов долларов и управляющую десятками триллионов.
Но есть и другой урок, о котором я думаю всё чаще с годами. Алладин — это инструмент. Очень мощный инструмент. Но это всё равно инструмент, а не волшебная палочка.
Он показывает риски, но не принимает решения. Решения принимают люди. И люди могут принять неправильное решение даже с идеальной информацией. Могут проигнорировать предупреждения. Могут быть слишком жадными или слишком осторожными.
Алладин делает нас умнее, но не делает нас мудрыми. Мудрость — это всё ещё человеческое качество.
Взгляд в будущее: куда мы идём дальше
Когда я смотрю на развитие технологий сегодня — искусственный интеллект, квантовые компьютеры, большие данные — я понимаю, что мы только в начале пути.
Алладин 1988 года мог анализировать портфель за час. Алладин 2025 года делает это за секунды. Алладин 2040 года будет делать вещи, которые сегодня кажутся фантастикой.
Он будет предсказывать кризисы до того, как они начнутся, видя паттерны, невидимые человеческому глазу. Он будет автоматически хеджировать риски в реальном времени, быстрее любого трейдера. Он будет оптимизировать портфели с учётом не только доходности и риска, но и ESG-факторов, социального влияния, устойчивости.
Но с этими возможностями придут и новые вызовы. Этические вопросы: кто контролирует алгоритмы? Как мы гарантируем, что они служат интересам инвесторов, а не создателей системы? Вопросы безопасности: как защитить такую мощную систему от хакеров или злоупотреблений? Вопросы стабильности: не станет ли система настолько доминирующей, что её сбой парализует всю финансовую систему?
Это вопросы, над которыми мы работаем каждый день. Это вопросы, которые будут становиться всё более важными с каждым годом.
Заключение: история одной ошибки
Прошло почти сорок лет с того дня, когда я сидел в своём кабинете на 36-м этаже First Boston и смотрел на цифры своего провала. Сто миллионов долларов потерь. Конец карьеры. Клеймо неудачника.
Тогда я не мог знать, что эта катастрофа станет началом чего-то великого. Что из боли и унижения родится идея, которая изменит индустрию управления активами. Что компания, которую я создам, будет управлять десятью триллионами долларов. Что система, которую я придумаю в бессонные ночи, станет критической инфраструктурой глобальной финансовой системы.
Но если бы я мог вернуться в тот день и предотвратить ошибку, я бы не стал этого делать. Потому что без этой ошибки не было бы понимания. Без понимания не было бы идеи. Без идеи не было бы Алладина. Без Алладина не было бы BlackRock.
Иногда самые большие успехи рождаются из самых больших провалов. Главное — не сломаться. Главное — учиться. Главное — превратить боль в знание, знание в идею, идею в действие.
Я потерял сто миллионов долларов и чуть не потерял карьеру. Но я нашёл своё призвание. Я понял, что должен делать остаток жизни. Я построил систему, которая помогает людям не совершать таких же ошибок, какую совершил я.
Это была дорогая ошибка. Самая дорогая в моей жизни. Но я рад, что совершил её. Потому что она сделала меня тем, кто я есть. Она привела меня туда, где я есть. Она создала то, что мы создали.
Тридцать семь лет назад я не видел рисков, и это стоило мне ста миллионов долларов. Сегодня Алладин видит риски в десятках триллионов долларов активов по всему миру.
Всё началось с одной катастрофической ошибки. Всё продолжается одной простой идеей: видеть то, что не видят другие.
И эта идея изменила мир.
Ларри Финк
Основатель и CEO BlackRock
P.S. Чарли Холлак до сих пор работает в BlackRock. Он возглавляет команду разработки Алладина. В его офисе на полке стоит старая клавиатура от того первого компьютера — та самая, которой он грозился в меня кинуть. Мы иногда смотрим на неё и вспоминаем те дни, когда мы были восемью людьми в крошечном офисе с одной машиной и одной большой идеей.
Эта клавиатура напоминает нам: неважно, с чего ты начинаешь. Важно, куда ты идёшь и почему.
