За окном — ровная желтая степь, едкие просёлки, вдалеке — лесополоса. Едешь и думаешь, что впереди — просто ещё один населённый пункт, но как только земля начинает ссыпаться в колеи под колесами, а по обочинам растут клёны с скошенными ветвями, возникает ощущение, что попадаешь на порог другого времени. Так началось моё путешествие в одну из тех заброшенных деревень Белгородской области, где люди уехали, а вещи остались.
Почему туда едут сейчас? Некоторых тянет к истории, других — к фотографиям выцветших вывесок и окон с разбитыми стёклами, третьих — просто к тишине, в которой слышен собственный слух. Для меня это было желание понять: как выглядит место, из которого ушло человечество, но не ушла память.
Первая сцена — дорога, скрытая травой. Машина — последняя примета цивилизации; дальше — только следы от колес прошлой весны. Через несколько минут показались первые дома: низкие, с покосившимися печными трубами, крыши, усыпанные мхом, и крыльца, у которых однажды прекратилось скрипеть. На стенах — облупившаяся побелка, чей-то почтовый ящик с выцветшей фамилией, рядом — ржавая железка, которая когда-то служила за ставню.
Внутри домов — мир застыл. В кухне на столе лежал журнал с вырваными страницами, на полке — чашка с коричневым следом от застывшего чая, на стене — календарь, остановившийся на дате тридцатилетней давности. Лицо времени читается в этих деталях: в детских рисунках, нацарапанных простым карандашом, в старом приёмнике, перепаханном временем и мышами. Смотришь и представляешь: здесь когда-то жили, спорили, любили, прятали в сундуках консервы на зиму.
Школа — пустая коробка с выбитыми окнами. На сцене — ржавая мишень для школьного праздника, в уголке — разбросанные тетради. В коридоре всё ещё висит расписание, аккуратно написанное от руки. Кажется, что до вечера остался один звонок, но звонок не прозвучит уже никогда.
Церковь, у которой нет часов, стоит как отпечаток на ландшафте: белые стены, зелёные купола, вокруг которых лениво кружат вороньи клики. Заброшенные кладбища — отдельная тема: кривые кресты, надписи, потерявшие гласные, да грибы, что растут прямо через цепляющуюся плетень. Здесь особенно чувствуется преемственность — человек уходит, а земля хранит. Вечность названа именами, которые можно прочесть сквозь лишайник.
Природа, кажется, не делает различий между живым и рукотворным: мыльные пузырьки тумана на рассвете, трава, проросшая сквозь доски полов, плющ, что обвил ставни так, будто хочет запечатать истории внутри. На стенах домов расползся паутинный узор — мелкие чердачные пауки ремесленно продолжают дело людей.
По дороге встречаются предметы, которые бьют по памяти сильнее всего: детская лошадка-качалка в развалинах сарая, красный шарик застрявший в зарослях, одна туфелька у порога — мягкая, потерянная, словно кто-то резко и навсегда исчез посреди сбора вещей. Они заставляют представить момент ухода — было ли он поспешным, заранее спланированным или вынужденным? В каждом предмете видишь чью-то жизнь.
Люди из ближайшего райцентра рассказывали мне разные версии: закрытие колхоза, переселение в город, отсутствие работы, суровые зимы. И, как водится в таких местах, — слухи. Кто-то говорил о том, что в ночь перед отъездом последнего жителя из деревни во дворе зазвонил колокол одной из колоколен, но ни священника, ни хозяина дома больше не увидели. Другие утверждали, что дети когда-то играли у колодца и однажды не вернулись — это легенда, которая всегда сопровождает подобных мест, добавляя туман страха. Я вспоминал эти истории, ступая по рассыпающимся ступеням.
Чем дальше заходил в деревню, тем гуще становилась тишина. Она не была пустой — в ней были шорохи: травы, цепляющейся за ботинки, жужжание насекомых, крики редких птиц. Но среди этих звуков возникло ещё что-то, что нельзя было отнести к природе: неясное происхождение скрипа, которого не должно было быть, будто крыльцо вздохнуло. Я останавливался и слушал, фиксировал на звук внимание. Все эти «мелочи» сгущали атмосферу, как дождь кромсает стекло.
Финал моего похода случился в одном из домов на окраине. Это был дом с широким двором и печью, которая ещё помнила огонь. В прихожей лежала небольшая игрушка — деревянный медвежонок, из глаз которого один уже выпал. Рядом — листочек, согнутый пополам. На листе, кое-как зачавканным почерком, было что-то вроде картины: круги и линии, как будто ребёнок пытался отобразить дорогу или небо.
Я вышел во двор, чтобы сделать последний кадр перед отъездом. Сад был заросший, но на тропинке, ведущей к забору, в пыли были свежие следы — они шли от колодца в сторону лесополосы. Сначала я подумал, что это следы животных или следы моей машины. Но линии были чистыми, отдельными отпечатками обуви, ещё мягко вдавившимися в землю. Они были не старые: дождя не было, и блики солнца на пыли не успели их стереть.
Сердце сжалось от нагнетаемого ожидания. Я двинулся по следам. Они вели в сторону маленькой хаты у края поля — туда, где когда-то дети играли и где по легенде в последний раз видели свет в окне. Подойдя ближе, я увидел на пороге следы — детские, крошечные. Они останавливались, как будто кто-то просто перестал идти. Воздух вокруг словно уплотнился; откуда-то доносился тихий звук, напоминающий напев — неразборчивый, но очень человеческий.
Я робко постучал в дверь; отклика не последовало. Открылась она сама — едва слышно, с лёгким скрипом. В прихожей, на вешалке, висела маленькая пальтишка, в одном кармане — маленький носок. И вдруг, из глубины комнаты, доносится тихий детский голосок: «Мама?» — не требующий, а спрашивающий. Это было не совсем вопль ужаса, скорее зов, к которому я не мог прислушаться и оставаться равнодушным. Я замер. В комнате никого не было. Только задвинутая качалка двигалась сама по себе, пока ветер касался её спины.
Я вышел, оглянувшись. На краю поля стояла фигура — силуэт человека, обрисованный закатом. Он не двигался, но казался не совсем частью пейзажа. Я делал шаг, она сделала шаг назад, и ветер донёс до меня звук — знакомые слова «Иди домой». Эти слова то ли были отражением моих мыслей, то ли чей-то шёпот из прошлого. Я не стал приближаться. Нечто в моём организме знало, что настало время быть гостем и уходить.
Когда я садился в машину, на заднем стекле увидел отпечаток маленькой руки — как будто кто-то только что коснулся его, прощаясь. Я оглянулся в салон: никого нет. От экзальтации прошёл тёплый холодок. На совести остаётся одно: мне не удалось разгадать, что именно я встретил — остатки людей или память, отпечатавшаяся в доме? Быть может, оба варианта правдивы.
Возвращаясь по просёлку, я ещё долго прислушивался к звукам. Заброшенные деревни — это не музей, застылое зрелище. Они живут своими законами: в них слышна тишина, из которой иногда выпадает голос. Иногда он говорит «прощай», иногда — «не уходи», иногда — просто называет имя. И, уходя, чувствуешь себя одновременно спасённым и нарушителем чужой тишины.
Совет, если захотите пойти туда: уважайте место и то, что в нём осталось. Не вытаскивайте из домов вещи и не разбрасывайте их; относитесь осторожно и бережно к памяти, которая там хранится. А самое главное — помните, что уходя из тех мест, вы увезёте с собой не только фотографии, но и ощущение: в покинутых дворах часто слышна не только пустота, а эхо былых голосов, которые иногда возвращаются, чтобы напомнить нам о том, что человеку свойственно и оставлять следы, и исчезать.