Она проснулась от холода. Взгляд на часы — четыре утра, ритм секунд. Какой-то свежий еловый запах. Каждое движение было четким, несмотря на расслабленные мышцы; все — благодаря воле, в которой не мог усомниться никто и никогда. С детства погрязла в иллюзиях и стала мастером создавать их для других. Её любили за это, а она любила играть. Главная цель — не дать повода для сомнений.
Страх — первое, что пронзило голову, и тут же — резкий, обволакивающий покой. Немного скованно поднявшись с постели, она подошла к зеркалу. Большие черные глаза, приподнятые брови, взгляд утешающий, нежный и одновременно жаждущий чего-то. Гипнотическое спокойствие и громоздкое, кричащее чувство порока. Легкий свет, словно запотевшее стекло, исходил от её лица. Уже ничего не осталось от холода, наоборот, было приятное тепло. Она сделала несвойственный себе жест, приподняв верхние веки, — взгляд острого, молчаливого вопроса.
Обычный день начинался подобным, но более искаженным образом. Утро. Холод. Время. Зеркало. Еще раз. Утро. Холод. Время. Зеркало. Но в зеркале — кто? Она? Нет, разве что на секунду. Как много раз её мастерство, то единственное, что у неё было, помогало забыть, спасало. Мельком она вспомнила, как ворона ест голубя, — её клюв отлично подходит, чтобы проделать дыру в груди и опустошить внутренности. Прогнав мысли, она, как обычно, нанесла макияж; он стал для неё ритуалом игры, маской. Пустота, энергия и никотин — её завтрак, такт её сердца, её Уроборос. Семья и дом были единственной защитой, туда она не пускала своё развлечение, хоть и настолько срослась с ним, что уже путала сырые ночные улицы и душ в темноте, который так любила. Блаженное низкое, гнилое святое. Так много громких людей — это жизнь в карнавале. Салют на сетчатке. Сколько лжи, столько и правды; танец вёл её всё дальше.
Сейчас — всё не так. Всё не так. Нет. Тишина духа, как под рясой. Отвернувшись, она пошла к двери. Не было вопросов. Не было желанного.
Ранний рассвет. За шоссе — еловый лес, колышущийся от лёгкого ветра, позади — поля в утренней дымке. Синеющее небо медленно поглощало звёздную тьму, создавая сложные градиенты от чёрного к светло-синему. Единственное желание, возникшее у неё, — бежать. Вот оно — разрушение человеческого, забыты навсегда те времена; осталась только надежда, что это навсегда, и она была абсолютной. Громкий смех свободы перекрикивал шелестящие деревья. Бег плавно перешёл в шаг, она пыталась отдышаться.
Было тихо. Очень тихо. Слишком прекрасно. Улыбка надломилась — всё это было чересчур. Нужно было закурить. Дрожащей рукой она чиркнула зажигалкой и замерла. Пламя было единственным живым существом тем утром. Желание. Желание. Желание. Она плавно поднесла его к рукаву. Огонь причинял боль и разгорался всё больше, и больше, и больше. Она жива.