В самой что ни есть сердцевине Изумрудного леса, где ручьи журчали бархатными басами, а деревья шептались на языке, понятном только мхам и феям, жил-был гном по имени Гномикус. И был он не похож на своих сородичей. Пока его братья с песнями долбили недра гор в поисках сияющих самоцветов, а сестры ткали паутину из лунных лучей и росы, Гномикус считал своим главным талантом искусное ничегонеделание.
Его борода, гордость любого гнома, была не заплетена в сложные косы с вплетёнными алмазами, а напоминала лохматый комок, в котором умудрялись селиться непоседливые мотыльки и один очень философски настроенный паук по имени Арахнид. Домом Гномикусу служил не уютная пещера, а старый пень, который он «оборудовал» с невиданным комфортом: пуховое облако, пойманное на рассвете, служило ему кроватью, а скорлупа гигантского лесного ореха — дверью, которую он, впрочем, почти никогда не закрывал, ибо красть у него было решительно нечего.
— Труд — это нарушение покоя Вселенной! — любил говаривать он, лениво переворачиваясь на другой бок, чтобы солнышко лучше прогрело его жилет. — Зачем долбить камень, когда можно слушать, как он остывает вечером? Зачем ковать мечи, когда можно наблюдать, как дерутся два жука — куда интереснее и менее кровопролитно!
Сородичи хмурились, качали головами, но поделать с лентяем ничего не могли. А Гномикус тем временем изобретал новые способы безделья. Он научился дремать с открытыми глазами, есть морошку, не двигая руками (просто лёжа под кустом), и даже разговаривать во сне, чтобы не тратить на это силы днём.
Но однажды, в один не прекрасный, а слишком уж душный полдень, случилось нечто. Изнывая от скуки, Гномикус лежал на поляне и смотрел, как трудолюбивый муравей тащил соломинку в десять раз больше себя.
— Эх, бедолага, — вздохнул гном. — Весь день в поту лица. А ведь мог бы просто лежать и мечтать, как я.
В этот момент его взгляд упал на странный гриб. Он был не похож на другие: шляпка переливалась всеми цветами радуги, будто была сделана из застывшего света, а ножка покрыта серебристой паутинкой, мерцавшей, как звёздная пыль. От гриба исходило лёгкое, едва уловимое жужжание, похожее на смех.
«Интересно, съедобный?» — подумал Гномикус. Лень ему было идти за морошкой, так что он, недолго думая, отломил кусочек шляпки и положил в рот.
Вкус был потрясающий — словно он съел кусочек радуги, приправленный смехом ветра. Но главное было не в этом. Едва он проглотил гриб, как его руки сами собой потянулись к валявшейся рядом ветке. Пальцы, обычно лениво сложенные на животе, вдруг задвигались с невиданной скоростью. Они что-то строгали, крутили, связывали. Гномикус с ужасом наблюдал, как его собственное тело, не спросясь ленивого разума, мастерит... Но что именно?
Через пять минут он с изумлением смотрел на идеальный, крошечный катапульт из ветки и травинки. А его ноги, не слушая возмущённых криков мозга, сами понесли его к ручью. Руки схватили плоский камень и принялись шлифовать его, пока он не стал зеркально гладким.
— Да что происходит?! — взвыл Гномикус, пытаясь улечься обратно на облако. Но его тело было непреклонно. Оно трудилось! Это был кошмар наяву.
Волшебный гриб, который он съел, оказался знаменитым «Грибом Прилежания», росшим раз в сто лет и обладавшим свойством заставлять лентяев испытывать неукротимую жажду деятельности.
Что же началось! Гномикус, рыдая от саможалости, но с горящими энтузиазмом глазами (глазами-то он управлять не мог!), построил за день мост через ручей, выковал из найденной железной руды самовар (хотя гномы пили только росу и хмельной мёд), вышил на своём жилете точную карту созвездий и перекопал всю поляну в поисках «неэстетичных корней».
К вечеру он, измождённый, но всё ещё не способный остановиться, придумал, как решить свою проблему. Если гриб заставляет трудиться, надо сделать так, чтобы труд приносил удовольствие! И его осенило.
Он схватил горсть светлячков, горсть лунного света и начал творить. Его пальцы, уже привыкшие к движению, летали с невероятной скоростью. Он не ковал и не долбил — он создавал волшебство. К утру, когда действие гриба наконец закончилось и Гномикус в изнеможении рухнул на своё облако, он увидел результат.
Перед ним стоял невероятный аппарат. Это был хрустальный шар, внутри которого танцевали миниатюрные гномики, сделанные из чистого света. Они сами добывали искорки рубинов, сами варили эль из радуг, а потом... садились на крошечные облака и начинали лениво дремать, пока работа делалась сама собой. Аппарат гудел мелодичную колыбельную и источал аромат свежеиспечённых булочек с корицей.
Сородичи, пришедшие упрекнуть его за шумную ночь, застыли в изумлении. Они никогда не видели ничего подобного. Это был не просто труд, это было искусство, смех, воплощённый в форме.
— Что это? — прошептал старейшина.
— Это... аппарат «Мечта Лентяя», — с гордостью сказал Гномикус, внезапно поняв, что он не устал, а чувствует себя счастливым. — Он работает, чтобы вы могли иногда отдыхать.
С тех пор в Изумрудном лесе всё изменилось. Гномикус не стал трудиться в поте лица, но он стал творить. Он изобрёл самостригущие ножницы для овец тучных эльфов, самозатачивающиеся кирки для сородичей и самоварящийся котёл для стряпух. Он понял, что труд — это не всегда скучная обязанность. Это может быть игра, полёт фантазии, способ сделать мир удобнее и веселее.
Мораль: Лень — не всегда порок. Иногда она — мать гениальных изобретений, если направить её в нужное русло. Главное — найти дело, которое зажигает сердце, и тогда работа станет радостью.
А Волшебный Гриб так и остался расти на той поляне. Говорят, иногда к нему наведываются гномы-бездельники в надежде повторить успех Гномикуса. Но гриб лишь тихо посмеивается своим серебристым смехом, потому что помогает он только тем, у кого под слоем лени в душе спрятана настоящая искра.