Лица и маски Валерия Леонтьева.
- Какую маску подобрал он для этой записи! Мы скоро узнаем. Но давайте попробуем за ней разглядеть его серьезное, усталое, живое лицо.
Популярность эстрадного певца Валерия Леонтьева несомненна. И, как всякая популярность, она имеет две стороны. На одной — множество поклонников, цветы, просьбы об автографе, жадное, нередко чрезмерное внимание ко всем подробностям жизни артиста. На другой — полное неприятие его манеры, неодобрение репертуара, сердитые и возмущенные письма.
А сам артист много экспериментирует, часто появляясь в новом, непривычном облике. Так было и в его сольной концертной программе «Наедине со всеми», показанной недавно в Ленинграде. Фрагменты этой программы зрители Москвы увидели в представлении, посвященном предстоящему Всемирному фестивалю молодежи и студентов, которое прошло в спорткомплексе «Олимпийский». Здесь, в просторной артистической, между дневным и вечерним концертами состоялась наша беседа с Валерием Леонтьевым — солистом Ворошиловградской филармонии, участником культурной программы предстоящего фестиваля молодежи и студентов.
— Валерий, вы, пожалуй, одним из первых на нашей эстраде попытались сделать сценическое движение обязательным компонентом песенного номера. Многим это показалось непривычным, других же сразу привлекло.
— Движение, я бы сказал — естественная «среда обитания» артиста. Я не разграничиваю движение и вокал. Причем двигаться — вовсе не значит бесконечно вертеться. Это понятие включает в себя и жест, и трюк, и каскад поз. Сегодня эстрадный певец, как и все остальные, живет в мире, перенасыщенном информацией, впечатлениями. Чтобы привлечь внимание, он должен, как мне кажется, включать и дополнительные средства. Это помогает ему выразить все то, что имеет смысл передать слушателям. Мне движение необходимо, как воздух. Не так давно я сломал ногу и почти месяц вынужден был выходить на сцену в гипсе. Это было мучение! Я больше уставал от вынужденной неподвижности, чем устаю на том концерте, где много двигаюсь.
— Позиция, как говорится, и спорная, и бесспорная. Каскад каскадом, но настоящую пластику, тонкую, продуманную, захватывающе красивую, им не заменишь и не подменишь... Теперь вот о чем. Многие зрители и слушатели воспринимают ваши номера, как маленькие законченные спектакли.
— Сейчас, на мой взгляд, слишком часто раздают эпитеты вроде «театр одного актера», «песня— маленький спектакль»... В театре действительно должен быть актер. Если в песне о путешествии на сцену вытаскивают чемодан — он не превращает происходящее в театральное действие. Эстрадный спектакль — вещь сложная. Я пока об этом только мечтаю.
— Кроме актера, спектаклю, несомненно, нужен режиссер. В программке вашего последнего выступления в Ленинграде вы значитесь и режиссером-постановщиком. Признаться, это настораживает. Что это — ваше стремление или вынужденная мера?
— Скорее, вынужденная. Мне приходилось работать с несколькими режиссерами, но не могу сказать, что с их помощью удалось открыть что - то новое в себе. Посторонний глаз, конечно, нужен. Верный. Добрый. Пока суммирую впечатления людей, которым верю, прислушиваюсь к себе. Двигаюсь интуитивно.
— А как влияет на вас пример ваших коллег по эстраде?
— К сожалению, редко и мало вижу своих коллег, нечасто удается выбираться на концерты. Но примеры постоянного поиска, неуспокоенности есть. Когда словно червячок точит изнутри — сделай что-то новое, чего еще никто не делал! Пример подобной неуспокоенности — Алла Пугачева. Она может сделать что-то лучше, что-то хуже, но она работает, ищет. А есть ряд исполнителей, которые словно бы застыли, утвердились на завоеванном пьедестале. Они спокойны, они спят хорошо.
— А вам как спится?
— Я плохо сплю. Долго не могу уснуть, думаю, как спеть, что спеть. Только к ночи и появляется возможность подумать...
— Порой создается впечатление, что вы ориентируетесь на зрителя, вкус которого, не будем лукавить, не слишком высок. Не возникало ли у вас вопроса: идти навстречу такому зрителю или постараться поспорить с ним, рискуя успехом? Что вы выбираете?
— Вкус публики, конечно, надо учитывать. Но в какой мере? Если я знаю, что сегодня в моде танцевальная музыка, я должен эту музыку исполнять. А дальше уже моя забота — как, на каком уровне подать ее зрителям, чтобы они ушли обогащенными, а не разочарованными.
Если же идти на поводу у зрителя, можно скатиться к песенкам, как говорится, «обреченным на успех», привычным слуху зрителя. Запоминающийся, шлягерный рефрен, четкая ритмическая конструкция — и поехали! Но такие песни забываются быстро. Хочется показать зрителю что-то более глубокое, непривычное, может быть, для него — и вдруг наталкиваешься на непонимание. Это сложная психологическая проблема — взаимовлияние артиста и публики.
А вообще мне близки слова Луначарского, записанные в одном из моих институтских конспектов: «Считаться... с эстетическими потребностями человека, это не значит представлять себе, какой сейчас вкус, и идти ему навстречу, а это значит также формировать этот вкус. Плох тот художник, который считал бы своей обязанностью потрафлять на вкус публики, хотя бы и культурной...»
— В какой степени вы учитываете мнение прессы, критиков?
— Обо мне писали много, но, не сочтите это за нескромность, ни одного серьезного материала на глаза не попалось. Хочется увидеть себя глазами компетентного критика, а газеты печатают большей частью отзывы слушателей. И такие порой, что диву даешься! Безапелляционные, похожие на окрик. Если я увижу в магазине рубашку, которая мне не понравится, я просто не куплю ее, но не пойду в швейный цех поучать, как шить. Эстраде же каждый выносит приговор. Не давая подчас себе труда вникнуть, понять, разобраться.
— Кстати говоря, в почте нашей редакции тоже есть критические отзывы о ваших выступлениях, и им не откажешь в аргументированности и доказательности.
— Речь идет не о том, чтобы вообще лишить читателя права высказать точку зрения. Обидно, что, когда газета публикует письмо, к примеру, Пети Иванова из Мурома, которому что-то не понравилось в моем исполнении, на следующий день никто уже этого Петю не вспоминает, все говорят: «Вы слышали, как такая-то газета о Леонтьеве написала?». Работники редакции, думается, не должны забывать, как больно может ранить артиста несправедливое, бездоказательное суждение.
— Ваше отношение к «бремени популярности»?
— Те, кому я не нравлюсь, по крайней мере не ждут меня у служебного входа, чтобы сказать об этом. Что же касается поклонников... Они ведь тоже бывают разные, и «поклоняются» по разным причинам, и ведут себя по-разному. Мне бы хотелось видеть в тех, кому нравится мое творчество, настоящих товарищей, друзей. Я больше всего в людях ценю деликатность, бережное отношение к другим людям. Сам в жизни не взял ни одного автографа — боялся отвлечь занятого человека. У многих так называемых «поклонников» никакой деликатности не наблюдаю. Хотелось бы сказать им: не забывайте, что перед вами — живой человек со своими желаниями, привычками, слабостями. Поднимайте его своим отношением! Уважайте в том, кто вам интересен, человека и актера, а не завитушки на голове.
— Три года назад вы стали солистом Ворошиловградской филармонии. Такая «смена вывесок» стала в последние годы частым делом для популярных солистов и групп. Что за этим — творческая неудовлетворенность, организационные проблемы?
— Прежде всего, конечно, творческая неудовлетворенность. Возникают разногласия с художественным советом филармонии, не находишь единомышленников... Важны, конечно, и организационные, и бытовые вопросы. У артиста должен быть налажен быт. В Сыктывкарской филармонии, где я начинал и проработал семь лет, я все эти годы мотался по общежитиям. В Горьком три года не мог добиться, чтобы мне поставили на квартире телефон — а у меня маме уже под восемьдесят, я должен иметь возможность с гастролей позвонить домой, убедиться, что все в порядке. А в Ворошиловграде проявили заинтересованность, готовность помочь. Известно, что поездки занимают у артиста эстрады больше времени, чем жизнь дома. Я, например, последний раз был дома в начале года и попаду ли туда до конца лета — не знаю. Но знаю, что меня ждет удобная, теплая, тихая квартира, где можно отдохнуть от напряжения, дом, в котором я могу быть спокоен за своих близких. Думаю, это тот минимум, на который может рассчитывать артист.
— Вы перечислили многие трудности, которые приходится преодолевать артисту. И все же — во имя чего эта борьба, во имя чего вы выходите на сцену?
— Я говорю о трудностях, но я не жалуюсь, я их преодолеваю. Это та жизнь, которой я хотел, к которой стремился. Работаю во имя людей, пришедших в зал, стоявших в очереди, чтобы купить билеты... Стараюсь на концерте окунуть зрителя в атмосферу добра, светлых чувств.
— Не кажется ли вам, что полярные оценки вашего творчества определяются тем, что зритель, увидев одну из ваших сценических масок, принимает ее за ваше подлинное лицо? Я вот тоже честно скажу: не все ваши маски мне интересны, не все считаю удачными.
— Любая маска, выражение лица актера диктуется его состоянием. Все эмоции, отражающиеся в масках, рождены во мне. Следовательно, эти маски — тоже я. Это не значит, что я как шел по улице к концертному залу, так и выскочил на сцену. Но все, что я могу отдать зрителям, я беру у самого себя.
А вообще-то я в жизни имею мало общего с тем Леонтьевым, которого видят на сцене. Мне бы с книжечкой в уголочке, и чтобы окна выходили не на улицу. Чем больше спокойствия в твоей обыкновенной жизни — тем больше ты можешь отдать потом зрителю со сцены.
Наша беседа заканчивалась. Валерий успел сказать несколько слов о будущем мюзикле «Маугли», который, может быть, станет его дипломной работой в Ленинградском институте культуры, где учится артист. А у дверей «Олимпийского» уже ждал «рафик» — до вечернего концерта надо было успеть записаться на телевидении.
Беседу вел А. ЮРИКОВ.
О ЧЕМ ПИСАЛИ СОВЕТСКИЕ ГАЗЕТЫ