Представьте, что ад — это не огонь и сера, а нечто более кинематографичное. Бесконечные, унылые поля Фландрии, перепаханные снарядами так, что они напоминают лунный пейзаж, и постоянный, пронизывающий до костей влажный холод. А теперь добавьте сюда новый, неизвестный ранее ингредиент — ядовито-зеленый хлор, ползущий по земле змеиным облаком. Это не сценарий апокалиптического блокбастера. Это будни весны 1915 года под Ипром. И именно в этот момент, когда человечество впервые применило оружие массового поражения, британский художник Уильям Барнс-Уоллен решил написать картину. Не хаос, не панику, не агонию. Он написал… рекламный проспект. Проспект под названием «Канадцы в Ипре».
Эта работа — не окно в историю. Это зашторенное окно в аккуратно прибранную гостиную национальной памяти. Уоллен, создавая полотно в том же 1915 году, совершил подвиг не художественный, а психологический: он взял один из самых кошмарных эпизодов Великой войны и облачил его в парадный мундир.
Анатомия мифа, или Где спрятаны трупы?
Давайте всмотримся. Композиция картины поражает своей… театральностью. Канадцы из полка принцессы Патриции не бегут в панике, не корчатся в грязных окопах от газовых ожогов. Они — позируют. Они выстроены в живописные группы, их лица выражают не животный ужас, а скорее сосредоточенную решимость, словно они только что получили задание для обложки армейского журнала.
Пейзаж, который в реальности был лоскутным одеялом из воронок, грязи и разорванных тел, здесь приведен в божеский вид. Земля не проваливается под ногами, небо не затянуто сажей и дымом. Стиль Уоллена — реалистичный, иллюстративный. Слишком иллюстративный. Это реализм пропагандистского плаката, где каждый солдат — статист, а каждая деталь призвана не шокировать, а успокаивать. Смотрите, мол, да, война. Но какая аккуратная война! Какие молодцы наши парни!
Главное, чего на картине категорически нет, — это того самого газа. Того самого удушья, паники, слепоты, предсмертных хрипов, которые и стали главной характеристикой того дня. Уоллен дает нам не правду, а анестезию. Он не показывает рану — он показывает аккуратный шрам, уже затянувшийся и не вызывающий отторжения.
Мужское мнение: искусство как форма отрицания
Что чувствует современный мужчина, глядя на эту картину? Сначала — недоумение. Где же тот ад, о котором мы читали у Ремарка? Где слом, грязь, психические травмы? А потом приходит понимание. Это не картина о войне. Это картина о том, как общество справляется с травмой. В 1915 году миру было невыносимо смотреть на истинное лицо этой бойни. Ему требовался миф. Миф о порядке, о долге, о контроле над ситуацией. Уоллен и стал тем самым мифотворцем.
В этом есть что-то глубоко мужское, даже по-своему трогательное. Когда мир рушится, а хаос пожирает все твои представления о чести и доблести, что ты делаешь? Ты начищаешь сапоги. Ты поправляешь воротник. Ты выстраиваешь своих солдат в красивую линию на холсте. Это не ложь. Это — защитный механизм. Попытка навести хоть какой-то порядок в кромешном аду.
Наследие: уютная катастрофа в музее Калгари
Тот факт, что оригинал картины хранится в Музее полков в Калгари, лишь подчеркивает ее истинное назначение. Это не произведение искусства, призванное будоражить и заставлять думать. Это — памятник. Памятник не столько самим событиям, сколько тому, как о них хотели бы вспоминать. Это уютная, облагороженная версия кошмара, которую можно показывать семьям ветеранов и школьным экскурсиям.
«Канадцы в Ипре» Уильяма Барнса-Уоллена — это картина-оберег. Она защищала современников от ужаса, который был слишком свеж и слишком чудовищен. Она напоминает нам, что иногда искусство — это не зеркало, а щит. Щит, который мы поднимаем между собой и невыносимой правдой. И, глядя на этих подтянутых, почти что щеголеватых канадцев, понимаешь: возможно, в тот момент именно такой щит и был нужен человечеству, чтобы не сойти с ума окончательно. Пусть и ценой небольшой, очень британской, лжи.