Это было в июле. Самый разгар жары, комары злые, как налоговая, и всё кругом шипит, трещит и плавится. А мы — я и Палыч — решили: надо ехать на рыбалку. Не просто так, а с ночёвкой. Мужской отдых, так сказать: уха, костёр, комары, природа одним словом. Палыч — мой друг детства. Серьёзный человек: усы есть, пузо — как у богатого карпа, голос — как у тракториста на репетиции хора. У него снаряжение было профессиональное: удочки, спиннинги, палатка, эхолот, раскладушка, коптилка и даже табуретка с подогревом. Я, в сравнении с ним, выглядел как человек, впервые увидевший червяка.— Всё, выдвигаемся, — сказал Палыч, грузя наши снасти в видавшую виды «Ниву», которая ещё помнила, как СССР разваливался.Ехали часа два. Доехали до пруда, который местные звали просто — Чёртова лужа. Легенда гласила, что в ней водится рыба редкая, занесённая в Красную книгу — не потому что редкая, а потому что никто её ещё не ловил. Палыч уверенно заявил:— Сегодня либо поймаем, либо станем легендами.Мы разложились: поставили палатку, разожгли костёр, почистили картошку для ухи, открыли банку шпрот «на разогрев» и, наконец, закинули удочки. Прошло… минут пять.— Клюёт! — заорал Палыч так, что я уронил шпроту в траву. Он схватился за удочку, выгнулся, как цирковой акробат, и начал тащить.И вот тут началось.— Это что-то ОГРОМНОЕ! — кричал он, краснея, как варёный рак. — Оно идёт против течения! (Хотя пруд, если честно, был стоячий.)Он тащил. Я держал его за пояс — чтобы в воду не утянуло. Удочка скрипела, леска звенела, казалось, сейчас Палыча всосёт в пруд, как макаронину. Минут через десять, вспотев, задыхаясь, он вытащил из воды......старый резиновый сапог. 46-го размера. С дыркой на пятке.Мы молчали. В воздухе повисло величие момента.— Судя по размеру, это был лосось, — торжественно сказал Палыч. — Он просто переодевался.Позже мы ещё раз пробовали. У меня даже поплавок нырнул — но оказалось, это карась, который умер лет десять назад и просто всплыл неудачно.Ночью мы сидели у костра, ели уху, в которой плавали две картошки, полбанки шпрот и один кусочек рыбы, купленный заранее «на всякий случай». Комары жрали нас, как на шведском столе. Палыч рассказывал, как в юности чуть не поймал сома на ведро крабовых палочек, а я слушал, кивая, потому что спорить с человеком, у которого топор под рукой, не хочется.Утром проснулись оттого, что нашу палатку утащила корова. Точнее, она зацепила её рогом и просто пошла мимо. Мы вылезли в одних трусах, встретились взглядом с дояркой и поняли: это успех.
Эпилог
Но мы не расстроились. Потому что рыбалка — это не про рыбу. Это про дружбу, природу и умение красиво приврать потом в компании. Палыч до сих пор говорит:— Я же почти его вытащил. Он был. Я чувствовал его взгляд. А я киваю. Потому что знаю: в Чёртовой луже живёт легенда. И она в следующий раз точно клюнет. Ну, или хотя бы шлёпанец.
«Прорубь, Палыч и 200 грамм храбрости»
(продолжение истории о рыбалке века) Прошло полгода. Наступила зима. Суровая, как тёща в плохом настроении. Снега по колено, мороз такой, что даже воробьи ходят пешком и курят в подвале. Мы с Палычем сидели на кухне, пили чай с вареньем и молчали. На улице минус 27, у Палыча из носа пар шёл даже в комнате.— Слушай, — вдруг говорит Палыч. — А поехали на зимнюю?— Куда?— На рыбалку. Настоящую. Со льдом, буром, ухой, и чтоб борода в инее. Мужская, героическая рыбалка!— А ты бур где возьмёшь?— У соседа, всё равно без дела лежит. Через три дня мы уже стояли посреди замёрзшего озера. Озеро называлось Песчаное, хотя песка там не видели даже в лучшие времена. Только лёд, снег, и вороны, которые смотрели на нас с выражением: "Вы что, совсем сдурели?" Мы взяли с собой всё: палатку, бур, термос с чаем (и не только), складные табуретки, и главное — сало. Без сала, как говорил Палыч, рыба не уважает. Палыч начал бурить лунку. Минут через пятнадцать лёд сдался — то ли от бура, то ли от Палычевого мата. Лунка была размером с ведро, из неё тут же пошёл пар — вода тёплая. Мы переглянулись.— Вот это клевать будет, чувствую, — прошептал Палыч, вытаскивая мормышку и что-то бормоча про «белугу с характером». Мы закинули удочки и стали ждать. Прошёл час. Потом второй. На улице минус тридцать, чай в термосе замёрз. Даже спиртовая настойка на перце стала густой, как желе. Я слегка стучал зубами, но Палыч сидел, как статуя, и сжимал удочку с такой надеждой, как будто там была последняя надежда на кредитную амнистию.— Клюёт! — вдруг закричал он, вскочив, и… наступил ногой в лунку. Прямо по щиколотку, но этого хватило. Он выдернул ногу, сел обратно, посмотрел на сапог и философски сказал:— Ну что, теперь нога точно не потеет. Я тем временем подбрасывал щепку в походную печку. Печка дымила. Очень. Мы с Палычем минут десять сидели в палатке, как копчёные лещи. Потом открыли вентиляцию, потому что ещё немного — и рыба бы нас нашла сама по запаху. Наконец, около полудня, я почувствовал: клёв. Настоящий! Удочка дрогнула, я дёрнул — и тащу! Палыч вскочил:— Тащи аккуратно! Там может быть щука на три кило, или как минимум корюшка с характером! Вытащил. Рация. От старого детского набора. Красная. С антенкой.— Связь установлена, — сказал Палыч и начал разговаривать с ней. — Алло, приём. Здесь база, приём. Ловим в ноль. Мы поймали ещё одну перчатку. Рыбы — ноль. Под вечер мы сделали уху. Из бульонного кубика, картошки и последних остатков веры. Она была солоноватая — то ли от соли, то ли от слёз.
Возвращение героев
На обратном пути в машине Палыч сидел с довольным видом. Нога в мокром носке парила, руки пахли дымом, а усы обледенели.— Слушай, — сказал он. — Всё равно клёво было. Это ведь не рыбалка — это жизнь. Мы с тобой, брат, у самой сути природы побывали.— Ага, — говорю. — Только природа нас игнорировала, как бармен без сдачи. Мужская свобода. Рыба — не главное. Главное — чтобы было, что потом внукам соврать.
Постскриптум
С тех пор мы не пропускаем ни одну зиму. Каждый раз говорим: «Вот в этот раз точно поймаем». У Палыча теперь новая удочка, а у меня — термос, который держит температуру даже если на него сесть.А рыба? Ну, говорят, где-то в озере Песчаном до сих пор живёт огромный ёрш, который смеётся подо льдом, когда мы бурим лунки. Но мы его возьмём. Обязательно. Только не в этот раз.