©
Данное произведение не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.
Часть 27. Раскудрить твою качель! Есенинские забавы.
Есенин с хмельной кучерявой головой, как стог сена, встряхнул из стороны в сторону свою голову и продолжил:
— Когда я беру свою любимую гармонику, да как растяну меха, да как пройдусь по клавишам двухрядки, и польются сначала тихие мелодии, как весенние ручейки, чтобы разбудить дремлющие души от зимней спячки. Ну, а потом как дам разом по всем струнам души, чтобы она развернулась да так, чтобы поскакала галопом по Европе вокруг и около, ну а затем воротилась домой опять уставшей от праздника жизни…
Он сидел на лавке, в двух руках держал воображаемую гармошку-двухрядку, где играл пальцами рук по кнопкам, имитируя музыку на ней, то растягивая меха, то сжимая.
Его пальчики пошли гулять по кнопкам гармошки то вверх, то вниз, и он спел развесёлую частушку:
— Сидит Серафимыч у ворот,
Широко разинув рот,
А народ не разберёт,
Где ворота, а где рот.
— Эх, как же ты красиво загнул, Сергей! Ёшкин ты кот… Прям сердце защемило в груди, до боли и слёз. Аж дыхание у меня перехватило. Жалко, что не слышал твоих задушевных мелодий, да развесёлых твоих частушек, — Василий Серафимыч искренне сокрушался тем, что не слышал переливы гармони Сергея, которые он так любил слушать у себя в деревне.
— Будь спокоен, Серафимыч! Сейчас я тебе без своей гармоники оголю твои струны души, да так, что ты будешь рыдать навзрыд! - оптимистично заверил в этом Сергей.
— Я же тебе не баба горемычная, чтобы слёзы ручьём по поводу и без повода лить, - дал понять, что сердце у него как гранит, а не саратовское сливочное масло.
— Если ты такой чёрствый и тебя пушкой не прошибёшь, значит, ты — сухарь!
— Кхе-хе-хе, сухарь тоже продукт!
— Этот продукт сухой и залежавшийся, с плесенью. Уха-ха-ха!
— Ты здесь не особо форси, тоже нашёлся принц заморский, ты же деревня, тумонь мокорь (дубовый пенёк)!
— От деревни слышу! Уха-ха-ха!
— Ладно, проехали! А хочешь, Серафимыч, лично для тебя свои стихи почитаю от чистого своего сердца? И сделаю это даже с большим и огромным удовольствием.
— Валяй, Сергей! Блесни своим рязанским талантом. Я же тебя буду слушать, как та Варвара, которая на базаре… Кхе-хе-хе.
— Если будешь меня перебивать, Серафимыч, я тебе не только нос оторву, как у той Варвары, которая была на базаре, но и уши откручу, и кое-что ечё… мать ж твою в дышло! Уха-ха-ха!
— Руки коротки. Кхе-хе-хе.
— Нога длинней. Уа-ха-ха!
Василий Серафимович ответил на выпад с его стороны шуточным стишком:
— Ноги на ёлке, руки под дубом, с Василием Серафимовичем с саблей нельзя обращаться так грубо! Кхе-хе-хе.
— Уха-ха-ха… У тебя язык длинней оказался!
— Не подлизывайся! Кхе-хе-хе.
Сергей парировал и прочитал в ответ шуточное стихотворение:
— Подлизой не был и не буду,
Таких, как ты, я посылаю к х!… Уха-ха-ха!
— Куды? - Василий Серафимович вскочил с лавки и уставился с вопросительным вопросом на Сергея, чтобы услышать точно, по какой лини его хотят послать: по мужской или по женской…
— На хутор бабочек ловить… Уха-ха-ха! А ты куда подумал?.. Серафимыч!
— Атякшське арьсесь, да лямти вайсесь (петух тоже думал, да в щи попал)… Кхе-хе-хе.
Сергей встал с лавки заплетающимися ногами и бесцеремонно пытался запрыгнуть на стол, но у него ничего не получалось.
— Подсоби, Серафимыч! Раскудрить твоё коромысло…
— Как? Ёкарный раскаряка… Кхе-хе-хе.
— Да подай же мне свою руку! Раскудри твою качель… Я же без посторонней помощи не запрыгну на свою сцену, - он кряхтел, как старый дед на печи, поднимая поочерёдно то левую, то правую ногу на стол, как кобель на Жучку.
— Могу подать только свою ногу. Тебе правую аль левую? Кхе-хе-хе.
— Я бы взял, Серафимыч, твою ногу, если бы это нога была женской, и положил эту ноженьку себе на плечи… Уха-ха-ха!
— Если положил бы себе на плечи ногу той сисястой бабы из кабака, то ты, Сергей, ушёл бы в землю по самые уши, — Кхе-хе-хе.
— Я беру на плечи и на грудь только свой вес. Ётить твою так… Уха-ха-ха!
— Ты куда таким Макаром хочешь запрыгнуть, сынок? — Кхе-хе-хе.
— На кудыкину гору! Уха-ха-ха!
— А ты возьми мою метлу, враз взлетишь на стол, — Кхе-хе-хе.
— Хорошая идея, - Сергей взял метлу, стоящую в углу перед входом, и сел на неё верхом.
Василия Серафимовича развеселило увиденное. Сергей был похож на мальчика, который скачет на палке с головой лошади. Он сделал неожиданное сравнение:
— Если посмотреть на тебя спереди, Сергей, то палка, которая торчит у тебя между твоих ног… Ну, ты тут очень похож на того мужика, который чего-то хочет… Кхе-хе-хе. Тебе бы рога на голову, и был бы похож на нашего деревенского быка-осеменителя Бориса. Кхе-хе-хе!
— У нас с тобой у обоих рога растут, когда мы далеко от своих жён… Уха-ха-ха!
— Если же она молодая и красива, то да, конечно, спора нет… Кхе-хе-хе.
— Нет некрасивых женщин, Серафимыч, как же ты в толк не можешь взять, всё зависит от того, сколько ты выпил, — Уха-ха-ха!
— Хорошо же сказал! Не в глаз, а в бровь, — Кхе-хе-хе.
— Эта та самая метла, на которой бабка Ёжка летает?
— Да, та самая. А ты как угадал?
— Даже очень просто. По её летательному аппарату. А где хозяйка метлы? Где же она, такая-растакая… Уха-ха-ха! Куда ты спрятал свою любовницу?
— А я её на лопату посадил и в печь засунул погреться, — Кхе-хе-хе.
— Чтобы затем вытащить её из печи и положить к себе в постель, как грелку во весь рост? Старый ты шалунишка… Трах-тибидох! Уха-ха-ха!
— И не только!
— Какой же ты, дедуся, проказник. Седина тебе в бороду и бес в ребро!
— Какой же я тебе дедуся, когда я есчё в постели с бабкой борюся. Кхе-хе-хе.
— Ладно, Казанова, садись позади меня на метлу, и поскачем к той сисястой бабе из кабака, - Сергей поскакал по кочегарке, как будёновец, махая над головой рукой с воображаемой саблей. Затем крикнул командирским голосом: — Сабли наголо! В атаку… Уря! Уря! Уря!
— Даже с таким кавалерийским наскоком мы с тобой, Сергей, ту сисястую бабу не возьмём штурмом, как Зимний дворец. И мы не умрём так же красиво, как бык Борька… А будем умирать долго и в страшных муках… Кхе-хе-хе.
— Не бзди!
Затем Сергей заправски, по-индейски, кинул метлу в угол двери и подошёл к столу. Он уже без посторонней помощи кое-как вскарабкался на стол, где встал ногами на столешницу.
— Серафимыч! Мне нужен плацдарм для манёвра! - И, размахнувшись правой ногой, как дал по пустой бутылке, стоящей на столешнице, что та со свистом подлетела и, сделав несколько сальто в воздухе, угодила прямо в открытую дверь печи.
— Сейчас из этой бутылки выду-ду-ду… Твою ж мать! - Сергей не мог выговорить слово до конца своим заплетающимся языком. Собравшись с мыслями, он наконец-то выговорил нужное ему слово: — Сейчас выдую тебе два шикарных искрящихся фужера. Не хуже будет богемского стекла… Уха-ха-ха!
— Ловок же ты, как я посмотрю… Но ты не хулигань у меня здесь. Стеклодув хренов! Ты же не у себя дома! Мать твою ж за ногу… Кхе-хе-хе.
— Я же снайпер! Белке бью в глаз за сто шагов. Не веришь? Серафимыч! Вот хочешь сейчас покажу, как я стреляю метко? Давай свою трёхлинейку Мосина, которую стырил с фронта. Ты же ведь не с пустыми руками вернулся домой с войны? Ты же мужик хозяйственный, домовитый, или служебный свой наган, который прячешь под своей подушкой… Уха-ха-ха!
— Сдал я своё боевое оружие, которое сейчас стоит на запасном пути.
— Это какое такое оружие? И где оно? Колись же, Старичелла… Уха-ха-ха!
— На паровозе оставил, где я кочегарил.
— Молоток, которым простукиваете колёса на паровозе и у состава вагонов?
— Не угадал, болтун! Есть у каждого кочегара своё боевое служебное оружие, и называется оно коротко как БСЛ.
— Что за секретное оружие? Почему не знаю ещё я?
— А расшифровывается моё секретное оружие как «Большая совковая лопата»: бери больше, кидай дальше, а пока летит — отдыхай. Кхе-хе-хе!
— Уа-ха-ха… Я же посмотрю, ты тоже с большим юмором, Серафимыч! Тебе палец в рот не клади — враз всю руку оттяпаешь.
— Что ты! - Василий Серафимович посмотрел с возмущением на Сергея и с раздражением в голосе сказал: — Ты чё делаешь, своими очумелыми ногами по закуске ходишь? Чем закусывать-то будем?
— Мне нужно место для моего поэтического манёвра. А закуска мешает мне это сделать.
— Тебе, может, другое мешает!? Ах, какое свинство с твоей стороны, Сергей! Озафтк тувоть шрать ваксс, сон пильгонзонге кеподьсыне (посади свинью за стол, она и ноги положит на стол).
— Это же по-американски, в ковбойских традициях — положить ноги на стол. Уха-ха-ха!
— А в русских традициях — положить самый главный прибор… на стол, что ты и делаешь. Кхе-хе-хе!
— Ладно, не гунди, Серафимыч! А занимай место согласно купленному билету. Я сейчас тебя буду обилечивать.
— А мы зайцем в театре. Кхе-хе-хе!
— Так вот, мой дорогой ушастый заяц! Встречу тебя в лесу — не промахнусь. Уха-ха-ха!
— Мимо своего стакана? - спросил с ехидцей на лице Василий Серафимович.
— Мимо твоих ушей… Мать ж твою. Уха-ха-ха!
— Тебе бы кепку одеть на твою шевелюру, Сергей, и будешь похож на нашего вождя пролетариата Владимира Ильича Ленина на броневике. Кхе-хе-хе!
Сергей решил подыграть и вытянул правую руку вперёд, затем картавым голосом выкрикнул: — Вперёд, товарищи, на строительство коммунизма!. Хотя меня не хуже Ленина встречали, тоже слушают с открытыми ртами, когда я читаю свои стихи, где бы я ни появился. Поклонницы моего таланта так и слетаются, как мухи, возле меня.
— Сергей! А я думал, что мухи слетаются только на го!… - и тут Серафимыч запнулся на слове.
— А ну повтори на что? - Сергей нагнулся к сидящему на лавке Василию Серафимовичу. Он был готов уже схватить его за грудки.
— На твою музу слетаются все девки так, и прут косяками к тебе. Кхе-хе-хе!
— А на пруду тоже прут… А ты, Серафимыч, не так уж глуп, как кажешься на первый взгляд.
— А то! Хочешь жить — умей вертеться. Кхе-хе-хе!
— Молодец, Серафимыч! А то точно получил бы по своему хлебальнику. У тебя морда, мордвин, такая, что ударишь в неё - хрен промажешь. Уха-ха-ха!
— Фу! Как грубо!
— Зато доходчиво, Серафимыч!
Сергей прокашлялся в кулак правой руки и, как конферансье, представил сам себя: — Вечер прочтения стихов Сергея Александровича Есенина объявляю открытым! А где аплодисменты?
Василий Серафимович похлопал безразлично, нехотя и лениво.
— Жидковатые у тебя аплодисменты. Два притопа, три прихлопа, и всё?
— Пока не заслужил громких аплодисментов, переходящих в овации. Кхе-хе-хе.
— Ах, так! – Сергей сунул два пальца в рот и засвистел, как Соловей-разбойник, пронзительно и громко, затем встал в позу оратора и, сосредоточившись, начал читать своё стихотворение. Сначала голос его звучал тихо и непринуждённо, затем зазвучал всё громче и громче, поднимая градус напряжения:
— Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот - и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.
Ах! Какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь.
Стыдно мне, что я в Бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.
Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть.
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.
Дар поэта — ласкать и карябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились —
Значит, ангелы жили в ней.
Вот за это веселие мути,
Отправляясь с ней в край иной,
Я хочу при последней минуте
Попросить тех, кто будет со мной,-
Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать.
Здесь Сергей сделал паузу с грустинкой на лице. Затем, как заведённый, не останавливаясь, читал и читал свои стихи. Началось запойное чтение Сергея Есенина.
После прочтения десятков стихов Сергеем Есениным лично для Василия Серафимовича, он посмотрел самодовольным видом сверху вниз на сидящего от изумления Серафимыча, прищурив правый глаз, и спросил:
— Чего скажешь? Друг ты мой сердечный…
— Браво! Сергей, ещё раз браво! – Василий Серафимович хлопал руками и топал ногами. Опосля, растроганный до глубины души, вытер рукавом скупые слёзы со своей щеки.
— Ты смотри, Серафимыч, не переусердствуй в своих чувствах, а то не ровён час выскочишь из своих штанов и зазвенишь своими колокольчиками. Уха-ха-ха!
— Может, у тебя колокольчики в штанах?! А у меня колокола! И они не зазвенят, а только бьют в набат! Кхе-хе-хе.
— Батюшки мои родные! - Сергей от удивления хлопнул в ладоши и положил руки на грудь крестом. — Вот теперь я точно знаю, кто замещает быка-осеменителя Бориса в селе Зубово-Поляна, после того как он красиво отбросил копыта… Уха-ха-ха!
— Эх, как же хорошо ты меня подковырнул, Сергей. Вот не можешь пройти мимо меня, не задев мою натуру. Кхе-хе-хе.
— А что могу с собой поделать, если ты сам нарываешься на рожон! Да ты и сам, Серафимыч, нет-нет, да как дашь мне под дых исподтишка своей остротой. Аж слезы у меня летят фонтаном от твоих искрометных шуток-прибауток. Уха-ха-ха!
Они смеялись, зная, что оба правы, что отпускают шутки, колкости друг над другом. Они в юморе были подстать друг другу.
— Сергей, а скажи на милость, где же ты так хорошо научился складывать стихи?
— Конечно, можно научиться писать стихи, но они будут через пень-колоду, как оглобля. В этом ремесле нужны талант и чистая душа, которая поет. И вот тогда стихи получаются душевными и красивыми, такие, которые будут греть душу и сердце своей мелодичностью не только мне, но и тем, кто меня слушает. Например, как ты сейчас слушал меня с открытым ртом.
— Нет! Не ум у тебя в голове, Сергей!
— А что?
— Палата! - от восторга ударил кулаком по столу Василий Серафимович.
— Какая?
— Царская!
— Это хорошо, что не палата №6 в дурдоме. Забодай тебя таракан! Уха-ха-ха!
— А ты что, там бывал? - Василий Серафимович с большим удивлением уставился снизу вверх на Сергея.
Сергей ловко спрыгнул со стола, сел на лавку напротив Василия Серафимовича и, смеясь, выпалил:
— Я только что оттуда!.. Так что мой номер свободен для тебя, Серафимыч. Уха-ха-ха!
— Я ещё в здравом уме и при своей памяти! Кхе-хе-хе.
— От сумы и от тюрьмы не зарекайся.
— Не каркай, Сергей! Мезьцень одста юмафтсак, сянь сиреста аф мрдафтсак (что в молодости потеряешь, то в старости не вернёшь). И типун тебе на язык.
— Правильно. Как говорится в таких случаях: «Не буди лихо, пока оно тихо». Значит, нравятся мои стихи, и это мне похвально слышать от тебя, Серафимыч. Уха-ха-ха!
— Если честно, скажу прямо, как на духу, Сергей. Когда я увидел тебя в первый раз, то думал, что ты очередной трепач, каких я видывал много раз. На этот раз глаз у меня замылился, старею. Кхе-хе-хе.
— Я же тебе говорил изначально, что я важная персона. А ты мне не верил, как неверующий Фома.
— А леший знает, кто ко мне на порог пришёл. Ты же был весь такой из себя, в модной одежде. А теперь признал в тебе умнейшего человека, как в той пословице: «Встречают по одежке, а провожают по уму».
— Еще раз спасибо тебе, Серафимыч, за похвалу в мой адрес. А теперь ты меня уважаешь?
— Ещё как уважаю, Сергей!
— Я тебя тоже уважаю, Серафимыч! А это значит что?
— Что?
— Да не что-кай же мне тут… А если так, то значит, мы оба с тобой уважаемые люди! Уха-ха-ха!
— Как же хорошо сказал, Сергей! Дай-ка я тебя по русскому обычаю расцелую.
— Только не в засос! Старый ты шалунишка! Уха-ха-ха! Наливай, и выпьем за мой талант, Серафимыч!
— Талантище!!!… Теперь не грех и выпить.
Продолжение следует.