Глава 28. Горячее — только глупость.
Утром пришли старшие. «Горяч ты, паренёк», — сказал главный, подбрасывая на ладони тяжёлую печатку. «Горячее — только глупость». Лэй-Мин улыбнулся беззубо, как улыбаются голодные.
— Глупость — ждать, пока нас продают по копейке, — ответил он. — Я не жду.
Первый шрам он получил не на улице, а за столом. На «семейном» сборе один из дядюшек, разливая чай, вдруг полоснул его ножом по запястью: «На память. Чтобы помнил место». Кровь стекала в блюдце, все молчали; Молния не дёрнулся. Ткань рукава пропиталась, а он спокойно вытер пальцы салфеткой и сказал:
— Помню. Моё место — там, где деньги делят честно.
В ту ночь к нему пришли трое — те, кто устал считать чужие проценты.
Он собрал ребят в пустом сарае на окраине: вскрытая карта района, дешёвые сигареты, металлопластиковая линейка вместо указки. «Не ломиться через дверь, — сказал он. — Раздвигать стены. Взять не лавку — поток. Не людей — привычки». Он распределил роли, как будто все давно отрепетировано: кому говорить, кому молчать, кому просто стоять и смотреть.
Впервые они ушли без крови и получили больше, чем просили. Это понравилось всем — кроме стариков.
После «дела с золотом» на него пахнул ветер больших денег — и больших врагов. Полиция вдруг заинтересовалась теми, кого прежде не замечала. Дядюшки заходили мягко, сладко: «Под крыло иди. Переждёшь — дадим угол». Лэй-Мин кивал и уходил. Он уже понял: крыша — это не защита, это потолок.
Ночью он снова поднялся на крышу. Ребята спали прямо на картонках, пустые банки звенели ветром. Он стоял у парапета и считал, чего не хватает. Автомобиля? Нет. Связей? Найдутся.
Ему не хватало времени, в котором можно не оглядываться. И он решил покупать время — скоростью.
Когда полицейские впервые пришли с вопросами, он не спорил. Угощал чаем, открывал пустой холодильник, показывал ободранные стены.
На выходе один из них тихо сказал: «Долго не потянешь, парень». Лэй-Мин кивнул: «Не собираюсь тянуть. Собираюсь обгонять».
И пошёл ставить вторую отметку на карте — не лавку и не переулок, а перекресток денег и страха, где обычно выигрывает тот, кто моргнул последним.
Город к этому времени уже шептал его прозвище; дети рисовали молнии на стенах, старики сплёвывали и прятали глаза, женщины смотрели украдкой — так смотрят на нож, которым умеют резать тонко.
Он шёл по рынку и чувствовал, как шум расступается на шаг. Не потому что его боялись — потому что его ожидали.