В детстве я не любила народные изделия. Ни дымковская игрушка, ни хохлома, ни гжель не производили на меня впечатления. Вырванные из контекста, они казались каким-то обманом, принуждением к истории, с которой у меня не было ничего общего. Не знаю, когда что-то переменилось. Может быть, когда я узнала непростую историю многих мастеров, когда увидела, как искренне они выражали свои представления о красоте. Но однажды в Музее декоративно-прикладного искусства в Москве я пристальнее присмотрелась к вятским глиняным бабам и забавным рисункам на прялках. Я почувствовала энергию, которой заряжены эти работы. Нет, я не стала скупать ярославскую майолику и матрешек, но смотрела на них без снобизма, а с теплом.
О каргопольской игрушке я услышала, когда стала читать про этот город. Её особенность в том, что в отличие от дымковской или какой иной, глиняную игрушку каргопольцы делали для своих нужд. Для продажи были горшки, корчаги, а уж если было чуть больше глин и времени, то это шло на игрушки для своих детей. Так как делали для себя, то и экономили, почти не использовали красок, разве что побелят и немного обозначат необходимые детали. Прочитала, что жила в Каргополе мастерица, которая не дала умереть промыслу, который почти исчез в советское время. Звали ее Ульяна Бабкина. Мне стало интересно.
Уже в Няндоме в киоске я увидела целый комплект каргопольской игрушки. Женщина в платье, но с обнаженной грудью, полумужик -полуконь, какие-то медведи, какие-то иные фигуры. Доехала до Каргополя, пошла искать гостиницу, прочитала: на этом месте стоял дом, в котором жила мастерица Ульяна Бабкина. Думаю не случайно она начала мелькать. Почувствовала я, что тянет меня узнать об этой мастерице.
Потом уже, прочитав книгу о ее непростой жизни я снова и снова вглядывалась в созданные ее фигурки. Была в них нелепость и доброта. Вроде бы и кривенькие, а так и надо.
Сказочная жизнь Ульяны Бабкиной
На одной из фотографий Ульяна Ивановна изображена с верными котами: Барчиком, Брянчиком, Котом Котофеичем и Васькой. Лицо морщинистое, круглое. Видно, что человек добрый, открытый. Как из сказки. Но сказка оказалась грустная и временами даже трагическая.
Родилась Ульяна в 1888 году в бедной семье, помогала отцу лепить глиняную посуду и игрушки. Игрушки и стали промыслом, который ее кормил. Ну как кормил, не давал умереть с голода. Когда наступила советская власть, родители ее уже умерли, сестры уехали из села. Одна Ольга вернулась с младенцем, которого родила без мужа. Вскоре Ольга умерла, а Ульяна стала воспитывать ее Николушку, души в нем не чаяла. В колхоз не пошла, куда идти, когда дите на руках. Но колхоз пришел к ней. Обложили ее как единоличницу налогом и в счет их погашения забрали корову. Больше крупной скотины она не держала. Что-то садила на полоске земли, собирала ягоды и грибы, знаменитые каргопольские рыжики, солила их и игрушки делала на продажу. Местные матери посылали своих девочек чтобы те научились у Ульяны как игрушки делать. Она не отказывала. Ездила в Каргополь, продавала. На эти копейки и жила. Любимый племянник, которого она как сына воспитывала, после армии устроился работать на железную дорогу и трагически погиб. А позже, когда она была уже старенькая, был у нее любимый внучатый племянник Валентин, обещал забрать ее к себе в Днепропетровск, но и с ним приключилось несчастье - скоропостижно скончался. Этот удар ее так подкосил, что она почти лишилась слуха, а пока ездила узнавать что там с этим самым внучатым племянником, дом, куда она собрала все иконы из соседних уже покинутых домов (деревня умирала) обокрали.
И так удар за ударом. Пенсии долго не назначали. Чиновники писали отказы и в качестве решения предлагали отправить ее в дом престарелых или инвалидов. Кое-как выхлопотали пенсию в шесть рублей. А что можно было купить на шесть рублей да еще художнице? Ульяна так и не научилась грамоте и письма для нее писали соседские девочки. Пока деревня была обитаема, бабушку поддерживали. Но случилось, что как-то зимой, деревня уже обезлюдела, несколько дней Ульяну Ивановну никто не навещал, а у нее отказали ноги. Не смогла она ни печь растопить, ни даже встать. Увезли в больницу, домой не позволили вернуться, так и доживала последние годы в Каргополе, а коты убежали, не смогли их найти. Просто как-то вымораживающая история. Но было и хорошее. В 1960-х в Москве, Ленинграде возродился интерес к народному искусству. Стали организовывать экспедиции в поисках подлинных мастеров. Так наткнулись и на бабушку Ульяну и ее земляка Ивана Дружинина. Вскоре их игрушки уже показывали на выставках и даже возили заграницу. А к бабушке Ульяне потянулись многочисленные студенты, туристы, искусствоведы, интеллигенты, журналисты и каждый просил - сделайте игрушки, пришлите. Кто-то присылал деньги, кто-то краски и продукты. С большим трудом удалось и немного повысить пенсию.
Геннадий Дурасов краевед, большой друг бабушки Ульяны оставил о ней воспоминания. Они пронизаны большим теплом. Привожу их здесь. Они опубликованы в книге об Ульяне Бабкиной вместе с историей ее жизни.
_________________________________________________________________________
Автобус катил лесною дорогой, спускался в лощины, поднимался, по косогорам. Тракт петлял меж старых елей, мелькнул среди них древний погост с покосившимися крестами, часовенка, деревянная церковь... А через десяток километров — деревня, где еще стояли большие хоромины в два жилья — летнее и зимнее, — изукрашенные всяким плотницким искусством. И тут же пустыри, поросшие ольшаником огороды.
В автобусе рядом со мной сидела женщина в овчинном полушубке, платок повязан низко, почти на самые глаза. Спросила, по-местному цокая:
— Поцитай, в наши края впервой приехал? Путь-то куда держишь?
— В Гринево.
— К Ульянушке, знать, гостюшка жалует?
— Почему так решили, что к ней именно? — удивился я. А к кому же еще? Одна она на все Гринево осталась. Там, цто и здесь, вишь? Окна позабиваны...
...Невольно вспомнилось, как увидел впервые глиняные игрушки доброты необыкновенной, сделанные замечательной мастерицей Ульяной Бабкиной. Как решался написать ей, как завязалась наша дружба. Из писем узнал: живет Ульяна Ивановна одна, лет ей много, девятый десяток идет. Грамоте сама не обучена, а на письма отвечают под диктовку девочки из соседнего села. Так писала она о своем нехитром житье да каждый раз приглашала к себе в гости: «Приезжай, дам тебе траву косить да грибы носить, и хорошо будет». Но нас, речников, летом отпусками не жалуют — навигация в полном разгаре. Так и я, сидя за своим диспетчерским столом и лишь на мгновение забывшись, переносился мыслями в маленькую северную деревню. А ко мне приходила новая весточка от Ульяны Ивановны: «Людей мимо много ходит, да все не те. Что это ты в гости не приезжаешь?»
Но вот однажды, когда на дворе стоял февраль, получил я письмо с такими строками: «Все лето ждала в гости, не знаю, дождусь ли...» Чуть не в тот же день собрал я необходимые вещи и отправился в путь.
...Женщина оказалась разговорчивой.
— С Ульянушкой, дружоцек, прежде-от мы соседями были. Помню, как вызнали про нее, в газетах пропецатали,- много люду всякого наезжать стало. Мы с бабами и в разум не возьмем, цто издят люди за бобками'? И все-то у Ульянушки норовят остановиться. Столько насбирается - в домушке места для ноцёвки нет. К себе приглашала, идите, де, ноцюйте. Улыбаются: «В тесноте — не в обиде». Я им шумлю: «Уж не медами ли вас там бабка потцивает?..»
За разговором проглядел я тот миг, когда поднялись у горизонта колокольня и главы каргопольских церквей — слева, и еще левей, и еще!.. Зимний лес, серенькое небо, и на нем взметнулись ввысь тугие купола. И столько их! Казалось, откроется город большой и шумный.
Но Каргополь был тих и мал. Онеге, реке, даже под снегом тесно лежать среди его деревянных, одноэтажных домов и запустевших лабазов из камня. Оставшийся в стороне от железной дороги, город, некогда споривший красотой с десятком самых славных городов России, теперь вроде бы ссохся от старости.
Скрипел под ногами снег на деревянных тротуарах, я шел к бывшей торговой площади, здесь и отыскал краеведческий музей.
Поначалу в залах его показалось неуютно, холодно. В свете тусклых лампочек тяжело мерцали в углу пузатые самовары. На ветках сухого дерева притаилось чучело горностая. Холодным блеском стеклянных глаз смотрели бурый медведь, волк, лисица... Были здесь расписные деревянные ковши и братины, медные ендовы. Горбились большие расписные прялки, узорчатые вальки. Выблеснуло из шкафа шитье — золотое, жемчуговое. На подвесах чинно идут друг за другом разноцветные многокрылые птицы, на полотенцах двуглавые кони скачут, барсы настороженно вышагивают. А что не оплечье, то словно заставка из древней рукописи...
Нашел витрину с игрушками. Среди других Ульянины выделялись своей немудреной простотой. Рядом со стройными по росписи и лепке работами покойного И. Дружинина, ее коньки да барыни с первого взгляда показались слишком неказистыми, даже грубоватыми, неуклюжими. Но присмотревшись внимательно, я увидел, что производят они впечатление почти детской непосредственности. Сделанные без каких-либо усилий, словно шутя, — чуть больше, чем надо бы, голова у человека, и небрежно, криво легли полоски на его поддевке, а все вместе — образ. Обобщение доведено до предела, и без нажима, без прописи. Именно Ульянины игрушки были здесь самые добрые!
Гостиница в Каргополе неприглядная, и даже сейчас, зимой, места в ней не нашлось. Администратор посоветовала.
— Через три дома фатера большая, на ночевку пустят...
Хозяйкой «фатеры» оказалась известная в Каргополе ткачиха тетя Поля Семянникова, большая, широколицая, с добрыми глазами.
Средь комнаты расставлены были кросна, сундук с разноцветными клубками тряпок, нарезанных узкими полосками — ляпаками. Тетя Поля первый год как пошла на пенсию и все свободное от хозяйства время резала ляпаки, ладила основу и ткала. Показывая свое рукоделие, объяснила: «Плохие нонь хозяйки, чуть что не модно, не ново, норовят выбросить, А из этих тряпок вон какие дорожки можно сделать...»
Раскатила дорожки по полу. Одна - словно багровый закат — легла на речную гладь Онеги-реки, другая - ковер из темной зелени и полевых цветов...
— Садись-ко на стул поудобней. Не хочешь на венском, сядь на деревенском. Не стесняйся, пей чаек да кушай алашки тетушки Палашки.
Я пил чай, а тетя Поля уселась за кросна и ткала. Руки ее быстро отыскивали нужную тряпочку, вдевали в челнок, который тут же пролетал между нитками. Прихлопнув раздругой бердом, смотрела, хорошо ли соседствуют цвета друг с другом, нажимала на подножку и продолжала ткать.
— Ульяну я давно помню, прежде на площади, у соборной колокольни базар у нас был. Игрушек в забеньке принесет она, раскинет пестрядинный фартучек, наставит на него утушек, коньков, коровок. Редко какой младенец с базара без игрушки уходил. Недороги они были, а главное — детишкам по душе. Иное подойдут к Ульяниным игрушкам мальчишки, а одну утушку свистнут, в другую, а глазами хитро на хозяйку косят. Она лишь отвернется, те свистульку в рукав и как ни в чем не бывало. Она им пальцем погрозит да улыбнется: «Ой знаю, вам утушка моя люба, дак возьмите! Только спросясь». А уж когда в деревню с ярманки прежде возвращались, ребятишки перво-наперво спрашивают, привезли ли утушку. А уж с нею на улицу. Свистят на разные лады, словно весной птахи, друг перед другом выхваляются, чья бобка краше.
Тогда еще моя подруга в Гриневе жила. Мальчишка ейный за Ульяной-то Ивановной по пятам ходил. Бывало, она с базара в кузовочке пряников да сахарку, да чайку принесет, самовар разведет, и глядишь, в окошко стук-стук: «Где Юрка? Пусть идет ко мне чай кушать!» Так другого, третьего позовет да всех угощает. А как стала она знаменитой, что писем да посылок ей шло, ох!.. А если еще где статейку пропечатают, то сразу мешок целый писем. Вот все с нашей почты и решили поздравить Бабкину с Новым годом да поблагодарить, как через нее план выполнили...
На следующий день тетя Поля разбудила меня рано поутру:
— Хотел до Гринева добраться пораньше, так довольно спать. Послушай-ко, идти тебе так; из города до Стратилатова погоста добредешь, тут и развилка. Слева Питерский тракт, справа Пудожский, по нему и иди. А завидишь попутную машину, руку подними, мужики живо подвезут.
Неяркое зимнее солнце еще дремало за ближним лесом, когда я наконец добрался до Ульяниных мест. На лесной распадине, средь поля стояла деревенька, в которой от прежних времен осталось всего с полдюжины построек. На взгорке средь елей и берез маленький дом, покосившийся, обставленный тесинами и жердочками.
Дверь на стук долго никто не открывал, оттого пришлось пробираться по сугробам к окну. За тонкой наледью на стекле видно было, как свет керосиновой лампы колыхнулся и вплотную подвинулся к оконцу: на меня смотрело закутанное в платок маленькое старушечье лицо, все сморщенное, перепаханное глубокими морщинами. Старушка что-то сказала, слов нельзя было разобрать, и пошла отложить запор. Брякнула железина, со скрипом отворилась низкая дверь.
Маленькая, согнувшаяся, светлые глаза ее утонули в отечинах. Я назвался. Она всплеснула руками — уж очень легкими они оказались.
— Вот и приехал, о-ох! Замерз ужо, проходи-ко давай!..
В доме было тепло и хлебно. В печи потрескивали дрова, что-то булькало и пыхтело в чугунках. Свет керосиновой лампы тихо разливался по небольшой избе с белеными стенами, низким потолком. В красном углу стол с лавками, чуть поодаль кровать, маленький сундучок, вот почти и вся нехитрая мебель.
Не успел я раздеться, а на столе уже шумел самовар, стояли тарелки с деревенским угощением. Усадила меня Ульяна Ивановна в красный угол, налила чаю погуще.
— А картохи хошь, дак я насыплю.
И снова к печи, и уже трясет из чугунка дымящуюся картошку.
— Вот какая картошка славная. — Соль да масло подвигает: — Ешь давай, здесь никто не бродил.
А сама за стол долго еще не садилась, у печи хлопотала да говорила про себя:
Приехал, не сказался. Я-то муки напасла, думала, гостю пирогов напекчи. Не часто соколики-то залетают...Напекла! Вот тебе раз!..
Зимой заезжим людям случается быть у Ульяны Ивановны редко, оттого и привыкла говорить с котами да сама с собой — что подумает, то вслух и скажет. Так и сейчас разговор со мной то и дело перебивала своим. А минутами словно совсем про меня забывала.
Наладила крошанки для котов.
— Сейчас я положу вам. Где ваша посуда? Будете кушать да меня слушать. Рыбий дух хоть будет.
Почуяв запах рыбы, коты мигом соскочили с лежанки и с громким мяуканьем, подняв хвосты трубой, заходили круг Ульяны.
— Думаете, вам рыбу отдам? Пока это нате, кушайте. Вы скушаете живо! А рыбу после, — и обратилась ко мне: — Они рады духу-то, вишь!
За окнами маленького дома уже разгорался день.
— Оконца нать открыть, а то темно, как в темниче. Солнышко выкатилось... Солнышко ходит по белу свету. Сейчас только разгоряется. Солнышко пекет весело! Пусть оно греет. Тепло будет, живо растает. Летом-то лучше...
И спохватилась:
— Куричам нать жита принесть.
Поставила тарелку с зерном под печку, где сидели куры.
— Печку натопила, кашки наварила, петушка накормила... Нате-ко, ешьте!.. Не клюют, вот тебе раз! Клевать, Петя, не станешь — дак помрешь. А мне что без тебя? Веселей с петухом-то, а голосина такая, дак!.. — и уже мне поясняет:
— Петушок поет — спокою не дает...
Все налажено. Налила и себе чаю. Помолилась на образки, за стол села. Ела без спеха и все приглядывалась ко мне: какой я вблизи-то, не по письмам.
— Пей-ко чаю еще. Не хошь? Да отдохни после еды. Повались-ко на постелю. Не хошь?..Тогда делай-ка свое дело, чего тебе нать. Напился, наелся, по-царски оделся...
Я пошел до ближнего села, а Ульяна, устав от хлопот, пристроилась отдохнуть у печи на лежанке. Бросила под голову подушечку, свернулась калачиком и, пригревшись, задремала. Коты Барчик, Брянчик, Кот Котофеич да Васька у нее в ногах улеглись, урчат довольно.
Не долог зимний день на севере. Солнце лишь выкатилось, да уж и к закату склоняется. И снова темно. Ульяна Ивановна засветила лампу, углей нагребла да самовар поставила. Только за вечерним чаем разговорилась она.
— Прежде в Гриневе было шестьдесят дворов, деревня большая, из края в край всей не увидишь. Людей много, весело. Поля хорошие, хлебородные. А у других чего поля: камень на камне, а кругом болотина.
Батюшко без дела не сиживал. Пашня была — пахал, крынки, горшки, цветошники делал и бобки тоже. У него да и научилася. А сестрицы Марья, Паладья, Катерина да Ольгушка тоже бобки ладили. За кругом-от день целый намаешься, все в глазах так и плывет. А за игрушки примешься, тут душой и отпрянешь.
А зимой еще белкой промышляли. Все делали, у каждого свое рукоделие было: кто шьет, кто ткет. Без дела нельзя сидеть. Нонь ничего не нать... Об эти-то месяцы главное — до первого сбору дожить, а там как под гору время пойдет. Ярманка открывается — первый сбор называется: и мы везем кринки да горшки. Ой, наедет сколько народу-то, натащут корзин, бочков, коробов... Коней наставят у колокольни, торговать начнут, дак! А после каждое воскресенье ездили в город, лошадка-то своя.
...Девки замуж пошли, а я еще малая была. Да и мама помёрла. На две души полоска да скотина — все на мне. А батюшко глину мял. А потом и он помер... Горевала, словно травинка в лугу покошенном, хозяйство под откос пошло, весной хлеба не было, колосья ходила в поле собирать...
Помолчала, подперши голову рукой, задумалась.
— Есть захочешь, и игрушки делать научишься. Худо-хорошо, а все прожито. Я ведь правду говорю. Сколько жито — все не жито, все мое. А годов, хошь сколь говори, назад не воротить...Ах, да давай игрушки-то стряпать!..
Встрепенулась, словно от тяжкого сна воспрянула. Убрала чашки да блюдца, ставни заложила, жердинкой подперла, оконца занавесила. Проверила лампу керосиновую: стекло протерла, фитиль увернула.
Огонь светлый, лампа налажена.
Стукнула крышкой в подполье, достала глину.
Руки у Ульяны мослатые, суставы до того вспухли, что пальцам сомкнуться трудно. Но каждое их движение осмысленно. Кусок глины все время вращается у нее в руках, мгновенно меняется что-то в его массе, сдвигается, уравновешивается. И вот уже видно: округлился торс барыни, вытягивается под пальцами юбка. Ульяна ее расправляет на веретешке и лепит голову на крепкой, короткой шее, почти сросшейся с затылком, приживляет сильные, крепкие руки калачиком и вкладывает в них гармонику. А другой барыне, двойняшке, блюдо. На гармонике клепачком меха наметила, на блюдо горкой уложила пироги. На голову — кокошник, точь-в-точь как в жизни, с поднизью и очельем. Колбаску махонькую скатила — и уж нос готов, веретешко» ткнула еще, еще — вот глаза и рот у барыни. Взглянул на барыню, и она словно улыбнулась мне.
А потом Ульяна скатала колбаску толстую, с одного конца клепачком, словно ножиком надрезала да вроде бы ноги выправила. Но никак я не мог поначалу угадать, кто выйдет. А уж ноги широко расставились. Стопы им прогнула, чтоб встала игрушка с фасоном: на носке да пяточке. Пальцами Ульяна прошла по голове, по туловищу, и тут только ясно стало: ладит мастерица медведку. Голова большая на толстой шее. А как вытянула морду да уши, так и все сомнения пропали. Опять веретешком тык да тык, чтобы медведка глазами смотрел, ушами слышал, а ртом ревел да пел песни. Лапы толстые приделала, в них блюдо с кренделями вложила, а другому медведке — тальянку, третьему - рюмку с пирогом. А все вместе они — как на гулянье снарядились.
Мужику Ульяна голову выхорашивает, приговаривая:
— Мужика нать славного сделать, чтоб девки да бабы любили: телом крепкого, нравом удалого, характером веселого...Грудь ему сделаю пошире да повыше, шею покрепче, лицо круглое. Носик небольшой, глазки, что угольки...
Подбородок вытянула и бородку круглую сделала ему. А рядом парень безбородый. Лицо у него голое, даже смешно немного: словно цыпленок неоперившийся. Руки калачиком, прикреплены складно, а в них гармонь-тальянка, и сидит удалый гармонист на табурете. Растянул меха, шире рта улыбка.
В избе не так уж жарко, а лицо у Ульяны в испарине. Видно, устала она, тяжело пальцам мять глину. Но и перебивать себя ей не хочется. И на столешнице выстраиваются новые бобки. У оленя голову украсила Ульяна ветвистыми рогами, его женке — перевязочкой разубрала. У коровы голова особенная: губы толстые, чтобы траву щипала, рот приоткрытый, чтобы весело мычала, реветь хочет — дак пусть ревит. Рога, что два полумесяца, и вымя полнехонько.
— Детишкам на радость, — объяснила хозяйка. — А коровка — что? — деток любит, пейте-то, раз хотите молочка. И шею тебе сильную сделаю, потолще, не то что у лошади: у той шею надо с боков примять, морду вытянуть, уши заострить, гриву взлохматить... А корова пусть так — тупорыленькая…
«Дружба народов», № 12 (1975) Автор: Дурасов Г.
Когда я оказалась в каргапольском, а затем в архангельском музее и видела работы Ульяны Бабкиной, я смотрела на них и видела непростую и долгую жизнь русской крестьянки, может быть такой была и моя прапрабабушка...
Сейчас найти подлинную каргапольскую игрушку Ульяны Бабкиной большая удача, она высоко ценится и дорого стоит. Я и не претендовала на такую редкость, но мне так захотелось иметь собственную каргопольскую игрушку. Полкана я выбрала быстро, а вот с берегиней замешкалась. Оставила, пришла позже. Сделала выбор, продавец мне говорит - вы выбрали ту, которая мастерицу напоминает, а вы ее и видели утром. Вот так настоящий кусочек Каргополя оказался у меня дома.