На краю старого кукурузного поля, на высоком шесте, стояло Пугало. Его сшил старый фермер из мешковины, набил свежей соломой и одел в свою потрёпанную рубаху и шляпу. Вместо глаз у него были две разномастные пуговицы — одна синяя, как летнее небо, другая чёрная, как земля. А рот ему был вышит кривой, но весёлой улыбкой.
Его звали Клубок, потому что солома внутри него вечно сбивалась в комки. Днём он честно исполнял свою работу: распугивал ворон, качая своими соломенными руками. Но ночами, когда поле заливал серебряный лунный свет, Клубок чувствовал себя ужасно одиноким. Он смотрел на далёкие огни деревни, слушал сверчков и ощущал в своей груди огромную, гулкую пустоту. Он знал, что у птиц, мышей и даже у старого фермера внутри что-то бьётся, согревая их. Сердце. А у него была только солома.
Однажды ночью на поле упала звезда. Она прочертила небо и приземлилась совсем рядом с шестом Клубка, осыпав его искрами. Одна искра, самая яркая, попала Пугалу прямо в грудь. Он почувствовал странное тепло, а затем — непреодолимое желание двигаться. Он пошевелил сначала одним пальцем, потом всей рукой. С неуклюжим скрипом он сполз со своего шеста и впервые в жизни встал на землю.
«У меня нет сердца, — подумал он, ощупывая свою мягкую грудь. — Но если волшебство звезды смогло оживить меня, может, найдётся волшебник, который сможет дать мне сердце?» В деревне шептались о Великом Маге, живущем на вершине Хрустальной Горы. Туда и решил отправиться Клубок.
Путь Клубка лежал через луг, где трава была уже тронута осенним холодком. Он шёл, неуклюже переставляя ноги, и вдруг услышал тоненький писк. Под большим лопухом сидела семья полевых мышей, дрожа от холода.
— Что случилось? — спросил Клубок своим новым, шуршащим голосом.
— Ночью был сильный ветер, и он унёс всё наше сено, — пропищала мышь-мама. — Нам нечем согреть гнездо, и наши мышата замёрзнут.
Клубок посмотрел на крошечных, дрожащих мышат. Он, не раздумывая, расстегнул свою рубаху, вытащил из груди большой клок тёплой, душистой соломы и отдал его мышам.
— Вот, — сказал он. — Этого должно хватить.
Мыши с радостными писками утащили солому в норку. Клубок почувствовал, что в груди стало немного свободнее, но на душе — удивительно тепло. Он застегнул рубаху и пошёл дальше, не заметив, как синяя пуговица на его лице на мгновение блеснула мягким светом.
К вечеру Клубок добрался до опушки леса. Там, запутавшись в колючем кустарнике, плакал маленький ягнёнок. Он отбился от стада, и теперь его жалобное блеяние привлекло голодную лису, которая медленно подкрадывалась из-за деревьев.
Ягнёнок дрожал от страха, а лиса уже готовилась к прыжку. Клубок не умел драться. У него не было ни когтей, ни зубов. Но он был Пугалом. Это он умел.
Он выскочил на поляну, раскинул руки в стороны и замер, широко раскрыв свои глаза-пуговицы. Он замахал руками и зашуршал соломой так громко, как только мог. Лиса, не ожидавшая увидеть посреди леса ожившее пугало, испуганно взвизгнула и бросилась наутёк.
Когда опасность миновала, Клубок осторожно, своими неуклюжими соломенными пальцами, распутал ветки терновника и освободил ягнёнка. Тот благодарно ткнулся ему в ногу и побежал догонять своё стадо. Клубок поправил свою поцарапанную рубаху и пошёл дальше. В груди всё так же было пусто, но он чувствовал, как внутри что-то расправляется, словно от гордости.
Путь к Хрустальной Горе лежал через Тихую низину, где у ручья росла старая плакучая ива. Её ветви опустились до самой воды, и казалось, что она плачет. Когда Клубок подошёл ближе, он услышал тихий шелест её листьев, похожий на вздохи.
— О чём ты печалишься, старое дерево? — спросил он.
— Я так одинока, — прошелестела ива. — Птицы улетели на юг, звери готовятся к зиме. Скоро я сброшу все свои листья, и никто не будет приходить, чтобы послушать шелест моей кроны.
Клубок сел под её ветвями. Он не мог обещать ей, что птицы вернутся, или что зима не наступит. Но он мог поделиться тем, что у него было. Он начал рассказывать иве истории: о том, как солнце встаёт над кукурузным полем, как пахнут дождевые черви, как высоко в небе летают облака. Он говорил своим тихим, шуршащим голосом, и ива слушала, затаив дыхание. Он даже попытался напеть песню ветра, которую слышал сотни раз.
Он просидел так до самого утра. Когда он уходил, ива благодарно качнула ветвями, и один золотой листик опустился ему на плечо, как прощальный подарок. Клубок бережно спрятал его в карман и отправился к последнему отрезку пути.
Наконец Клубок добрался до Хрустальной Горы и поднялся к башне Великого Мага. Маг, старец с бородой из лунного света, уже ждал его.
— Я знаю, зачем ты пришёл, соломенное дитя, — сказал он. — Ты хочешь сердце.
— Да, — прошептал Клубок. — У меня в груди пусто.
Маг улыбнулся и подвёл его к большому зеркалу, сделанному из отполированного горного хрусталя.
— Это Зеркало Сути. Оно показывает не то, как ты выглядишь, а то, кто ты есть. Посмотри.
Клубок заглянул в зеркало. Но вместо своего отражения он увидел тёплое гнездо, в котором спали мышата. Потом он увидел ягнёнка, который нашёл своё стадо. А затем — старую иву, которая тихонько качала ветвями, словно вспоминая его истории. Все эти картины светились тёплым, золотым светом, и свет этот исходил из его собственной груди в зеркале.
— Но… как? — прошептал Клубок. — У меня же там только солома.
— Сердце — это не орган, что стучит в груди, — мягко ответил Маг. — Это тепло, которым ты делишься. Это храбрость, которую ты проявляешь ради других. Это доброта, которую ты даришь, ничего не прося взамен. Ты пришёл ко мне за сердцем, но по пути ты уже доказал, что оно у тебя самое настоящее.
Маг взял из ларца маленький, гладкий речной камешек, тёплый на ощупь.
— Вот. Положи его себе в грудь. Он не будет биться, но он будет напоминать тебе о том, что твоё сердце уже полно.
Клубок взял камешек и положил его в пустоту среди соломы. И пустота исчезла. На её месте он почувствовал приятную тяжесть — тяжесть добрых дел.
Он поблагодарил Мага и отправился в обратный путь. Он не знал, куда пойдёт дальше — вернётся ли на своё поле или станет странником. Но он точно знал одно: ему больше не нужно было искать сердце. Ведь он нёс его с собой. И оно было гораздо больше, чем он мог себе представить.