Эти семь дней тянулись вечность; уже на третий день время стало растягиваться, как тонкая пленка, через которую боль просвечивала в трещинах. Олеся переживала. Нет — она не просто переживала. Она жила в постоянном, почти физическом страхе за маму: этот страх жёг изнутри, он был как горячая ржавчина, впивающаяся в каждый вдох. Противоречивые чувства рвали сердце на части. В голове туманом шёл один и тот же кошмар: «А вдруг она не позвонит в скорую? А вдруг уже упала в кухне…». Телефон становился приговором и спасением одновременно. Каждый гудок — как удар колокола в пустой церкви: либо сигнал надежды, либо подтверждение беды. И вот очередной звонок. Олеся сжимает трубку, молится, чтобы голос по другую сторону был жив и человечески слышен. К счастью, голос есть. Но он хриплый, сдавленный от боли: — Ох, как мне плохо… Всё болит… Я не знаю, что со мной. Она слушает и верит. Вера — это последнее, что остаётся в такие моменты. — Мама, позвони в скорую… — Олеся думает, что мама всё поняла. Но
Публикация доступна с подпиской
Премиум