Пой, Сандро! Навевай мне снова
Нашу прежнюю буйную рань.
(Сергей Есенин)
Москва 1921 года, холодная ноябрьская ночь. Темно, моросит дождик, по гулкой мостовой по направлению к центру города движутся пятеро молодых людей с длинной приставной лестницей. Это группа популярных в древней столице поэтов-имажинистов - Сергей Есенин, Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, Николай Эрдман и Александр Кусиков. Стихотворцы под покровом ночи срывают таблички с названиями центральных улиц и развешивают новые - с собственными именами. На Петровке со здания Большого театра Мариенгоф снял старую табличку и собственноручно прибил другую - блестящую, эмалированную: «Улица имажиниста Мариенгофа». Через полчаса Мясницкая стала улицей Эрдмана, Большую Никитскую забрал себе Вадим Шершеневич, а Тверскую - Есенин. Большая Дмитровка досталась Сандро Кусикову, чем тот остался крайне недоволен - очень хотел дать своё имя Тверской, главной улице города, ведь он являлся движущей силой проекта, заказывал таблички и отбивался от резонных вопросов мастера-изготовителя - кто эти люди и почему в их честь будут переименовывать улицы? Ответ был очень достойный: «Это красные партизаны, освободившие Сибирь от Колчака».
На следующий день Александр нанял извозчика и приказал везти себя на Кусиковскую улицу, но тот отказывался - не знал такой улицы в Москве. «Бывшая Большая Дмитровка, – пояснял гордый поэт и, подъехав к угловому дому, где висела табличка, указал на нее: «Вот и Кусиковская, а Дмитровки теперь никакой нет».
Несколько дней свежие таблички украшали старые улицы, затем их сняли и о происшествии вскоре забыли. Если бы так просто доставались слава и известность! Пятеро друзей, среди которых всего один гений - Есенин, без лишней скромности сообщивший об этом своему другу Сандро в ответ на его претензию украсить своим именем Тверскую. Есенин нисколько не преувеличил свой дар, но столь же гениальным поэтом считал себя и экстравагантный Кусиков. Армянин по отцу и чеченец по матери, участник Первой Мировой войны, драгун, военный комиссар Анапы, командир московского отдельного кавалерийского дивизиона страстно любил поэзию и ещё до встречи с имажинистами создавал тексты популярных романсов для частного театра на Никольской. Музыку к его романсам писал Александр Бакалейников, близкий родственник поэта. Именно тогда на свет появились и знаменитые «Бубенцы», один из лучших русских романсов:
Слышу звон бубенцов издалёка –
Это тройки знакомый разбег,
А вокруг расстелился широко
Белым саваном искристый снег.
Писатель Матвей Ройзман так вспоминал о Кусикове:
«Он бывал часто одет в полувоенный френч и в широкие галифе, заправленные в мягкие кожаные сапоги. На голове красовалась турецкая круглая шапка с кисточкой. Походка была мягкой, почти кошачьей. А иногда щеголял в черной черкеске и такого же цвета папахе, чем немало удивлял окружающих. А еще на удивление многим мог цитировать наизусть стихи шотландского поэта Роберта Бернса. Это был его любимый стихотворец».
Весной 1919 года Кусиков становится полноправным членом «Ордена имажинистов», совместно с Есениным и Шершеневичем открывает книжный магазин «Лавка поэтов» и издает для него книги. Его деловые качества и колоритность образа пришлись ко двору. Коллега по совместному бизнесу и соратник по перу Вадим Шершеневич признавался:
«Мы с Мариенгофом были плохими издателями. Практически издавали Кусиков и Есенин. Оба они это дело знали и любили, и чем труднее было издавать, тем больше азартного желания рождалось в них. Типографии, где они издают, и места, где они покупают бумагу, они всегда таили друг от друга… Есенин хитрит с улыбочкой, по-рязански. Сандро — с нарочитой любезностью, по-кавказски. Я помню, что мы с Толей всегда хохотали, поглядывая, как два поэта пытаются обмануть друг друга, причем было совершенно непонятно: зачем они это делают? Никакой вражды они не испытывали. Это просто был спорт».
Они вообще были похожи - Есенин и Кусиков - манерой шутить, практической крестьянской хваткой, некоторой эпатажностью в поведении и даже актёрством. Первую публикацию цикла «Москва кабацкая» 1924 года и стихотворение «Душа грустит о небесах…» Есенин посвятил своему близкому другу, правда, во втором издании посвящение исчезло, хотя смысловые категории остались - гитара Кусикова (инструментом тот владел превосходно) фигурирует в одном из самых трагических и безнадежных стихов цикла:
Пой же, пой. На проклятой гитаре
Пальцы пляшут твои в полукруг.
Захлебнуться бы в этом угаре,
Мой последний, единственный друг….
Впоследствии, вспоминая о рождении скандальных стихов Есенина, Александр Кусиков писал:
«Были у Горького. Сережа читал, Горький плакал. А вскоре, после долгих бесед в ночи, под гитару мою, писал “Москву кабацкую”»…
Однажды Александр нелицеприятно отозвался в прессе о новых стихах Маяковского, на что Маяковский отреагировал в только ему присущем уничижительном стиле:
Есть люди
разных вкусов и вкусиков:
Одним нравлюсь я,
а другим – Кусиков.
Вполне естественно, что самоуверенный Кусиков обидный экспромт на свой счёт не принял.
Осенью 1920 года Александра Кусикова арестовала МЧК в компании с младшим братом Рубеном и Сергеем Есениным, который в этот вечер гостил у них дома в Большом Афанасьевском переулке. Обвинение было серьезным: братья якобы являлись агентами генерала Врангеля, Есенина взяли заодно для допроса и проверки.
Кусиков вспоминал:
«Привели нас ночью в Чеку. В виду того, что наш арест совпал с каким-то белогвардейским заговором и, значит, было не до нас, мы просидели больше, чем полагается. Недели три. Будучи привычно уверенными, что нас отпустят дня через три, Есенин начинал волноваться, и с каждым днем все беспокойнее и беспокойнее. “Слушай, а не могут нас в этой неразберихе кокнуть? А вдруг ему скажут, выводи Еснина (там с нами сидел какой-то бандит Еснин или Есин), а он впопыхах меня. Еснин, Есенин, тут, знаешь, похоже”. И каждый раз на вечерней перекличке он подходил к надзирателю в волнении, растолковывая ему, что фамилия его Есенин».
В итоге разобрались, затем всех троих отпустили - оказалось, арест произошел из-за обычной путаницы в адресах. Кусиков в ярости потребовал извинений, получив ожидаемый ответ: «Скажите спасибо, что не расстреляли».
Через два года Александр Кусиков отправляется в зарубежную творческую командировку, организованную Луначарским, участвует в литературных вечерах, читает стихи, всячески выражает свою лояльность советской республике. Русская эмиграция негодовала, в открытую называя поэта чекистом. Но, несмотря на «верность революции», из-за границы Кусиков так и не вернулся, навсегда обосновавшись в Париже. Вначале много писал, волновался: «Страшит меня одно, страшит и мучит: не забывают ли меня или не забыли ли уже в России, это одна из больших моих трагедий». Переживал не напрасно: память о поэте Александре Кусикове на родине очень быстро выветрилась...
А знаменитые «Бубенцы» живы и поныне. Поэт всё же спел свою песню…
Бубенцы
Сердце будто проснулось пугливо,
Пережитого стало мне жаль;
Пусть же кони с распущенной гривой
С бубенцами умчат меня вдаль.
Пусть ямщик свою песню затянет,
Ветер будет ему подпевать;
Что прошло – никогда не настанет,
Так зачем же, зачем горевать!
Звон бубенчиков трепетно может
Воскресить позабытую тень,
Мою русскую душу встревожить
И встряхнуть мою русскую лень!
Слышу звон бубенцов издалёка –
Это тройки знакомый разбег,
А вокруг расстелился широко
Белым саваном искристый снег.
Есенину
Кудри день. – Это ты в гранях города гость,
Сын полей хлебородной тиши.
Я люблю твоих дум черноземную горсть,
Золотые колосья души.
Я люблю твои лапти сплетенных стихов,
Деревенскую грусть ресниц.
Мне в оковах асфальта с тобою легко
Среди бледных, раздавленных лиц.
Вот и день, как вчерашний, больней и больней,
Скалясь, горлом фабричным хрипит.
О, какими молитвами выцветших дней
Мне страданья свои искупить?
Если сердцу вершинному в муках звонков
Полюбились равнины твои,
Где-то там, по горам, далеко, далеко
Тари звонкий печаль раздвоит.
Я пришел, как первый снег нечаянный…
Я пришел, как первый снег нечаянный,
Я уйду, как первый хрупкий снег –
Оттого быть может опечаленный
Я гляжу на всех.
Оттого в надеждах затуманенных
Я спешу к увенчанному Дню –
Я боюсь быть по дороге раненным,
Я боюсь попасться в западню.
Я боюсь закатный пурпур вечера,
Белый гроб, застывшие глаза –
Ведь до дня желанного мне нечего,
Мне нечего сказать.
Я иду за тайной неразгаданной
По пути без ведомых дорог,
Я иду – где вечно пахнет ладаном…
Может быть туда, где Бог.
И когда серебряные ангелы
Мне откроют тайну бытия –
Дней грядущих Новое Евангелие
Принесу вам я.
Вот он День бессмертия и вечности,
Вот он День желанный и больной…
К белой, белой бесконечности
Путь заветный мой.
И тогда увенчанный по небу я
Проплыву на облаке в затон,
Брошу клич,
И ничего не требуя, –
Я пришел и я уйду, как Он.
Я люблю осенние дорожки…
Я люблю осенние дорожки,
Золотые в золотом лесу,
Когда солнце, щурясь осторожно,
Бросит бледной меди полосу.
Я люблю ваш треск сокрытых сучьев,
Хрупкий треск запрятанный в листву –
И над вами будто к торжеству
Проплывают розовые тучи.
Виден уж угрюмых лодок ряд,
Скоро встреча, скоро милый взгляд.
Я спешу к условленной сторожке,
К той, над спящим озером, внизу.
По осенней, золотой дорожке
Я тебе любовь свою несу.
Смотрю на себя подолгу…
Смотрю на себя подолгу
В зеркало закрытых глаз.
Только ночью так остро и колко
Вонзается в душу игла.
То белой, то черной ниткой
Тянутся прошлые дни.
Ползет в позвонке улиткой
Тайна неведомых книг.
Тону в тихопаде звонком,
Захлебываясь, тону.
Полосует зигзагами тонко
Презрительный звездный кнут.
Пусть в душу вонзается колко
Моих дум невидимка-игла.
Каждой ночью я вижу себя подолгу
В зеркале сильно зажмуренных глаз.
Обидно, досадно…
Две черные розы - эмблемы печали
В день встречи последней тебе я принес.
И, полны предчувствий, мы оба молчали,
И плакать хотелось, и не было слез.
Вот хмурые годы, осенние слезы,
Мечты о прошедшем и старческий стон.
Где дни беззаботные, светлые грезы?
Их нет. Это был лишь обманчивый сон.
Бывало, любил я цыганские пляски,
И тройки лихие, и юный угар.
Все кануло в вечность, как в призрачной сказке.
Один я, без ласк и без сладостных чар.
Обидно, досадно
До слез, до мученья,
Что в жизни так поздно
Мы встретились с тобой!
Я так устал от самого себя!
Влюблённый вечер.
В тиши галантной
Трепещет сонно весенний запах.
Вином заката обрызган запад.
В дыму кабацком остыл талант мой.
Недалеко так и до острога.
Мой храм окутан густым туманом.
А мне осталась одна дорога –
всё по вокзалам,
по ресторанам.
Ах, дорогая,
что дальше будет?
Нет, не уйти нам от горькой встречи.
Моя удача меня забудет.
Прощальный ветер погасит свечи.
О дорогая,
о недотрога!
Как стонут страсти в раскате пьяном!
А мне осталась одна дорога –
всё по вокзалам,
по ресторанам.
Куда стучаться,
во всём отчаясь?
Ох, на воротах крепки запоры!
Иду сквозь город,
опять качаясь, –
и глухо лают его заборы.
Настроить лиру,
поверить в Бога,
порвать с богемой давно пора нам.
Но мне осталась одна дорога –
всё по вокзалам,
по ресторанам!
Влюблённый вечер.
В тиши галантной
трепещет сонно весенний запах.
В дыму кабацком остыл талант мой.
Вином заката обрызган запад.
И жить немного,
совсем немного.
Не затянуться кромешным ранам.
А мне осталась одна дорога –
всё по вокзалам,
по ресторанам...