Каково значение диагноза для человека в целом? Почему некоторые люди идут к психиатру, чтобы получить официальный диагноз, в то время как другие, предпочитают фантазировать о своих диагнозах, примеряя на себя разные описательные характеристики психических расстройств? И какова роль психиатра в этом процессе?
Как утверждает Википедия, слово «диагноз» происходит от греческого διάγνωσις, лат. diagnosis «распознавание»; от dia «через, посредством» + gnosis «знание») — медицинское заключение о состоянии здоровья обследуемого, а также о сущности болезни и состоянии пациента, выраженное в медицинской терминологии.
Ролло Мэй в книге «Любовь и воля» описывает затрагиваемую проблематику следующим образом[1]: «…именование помогает пациенту ощутить себя причастным к широкому движению, каковым является «наука»; к тому же он перестает быть изолированным, так как множество людей, оказывается, сталкиваются с тем же, что и он. Именование является подтверждением того, что терапевт проникся его проблемами и готов выступить его проводником через чистилище. Назвать проблему равнозначно утверждению терапевта: «С вашей проблемой можно разобраться, у неё есть свои причины; вы можете взглянуть на неё со стороны».
Развивая мысль автора, предположим, что за диагнозом человек приходит тогда, когда исчерпал все возможности справиться со своими "демонами". Фигура врача имеет значение опорного объекта. Врач маг, он всемогущ и владеет тайным знанием, которым делится с пациентом. Это знание становится условной рукой, протянутой в пучину тому, кого поглощает необъяснимое.
Описательный процесс может быть важен для человека. Рассказывая о происходящем врачу, человек обретает веру в то, что его состояние поправимо. Болезнь названа. Появляется легитимное право говорить о своих переживаниях и восприятии действительности, как бы искажено оно ни было. В то же время, диагноз может использоваться как покрывало, как щит от внешнего мира.
Согласно теории объектных отношений, внутренние опоры закладываются в младенца в первые годы жизни и формируются при взаимодействии со значимыми взрослыми. Если ребенок отражается в глазах матери как долгожданный гость, которого рады приветствовать в этом мире и о ком готовы заботиться с любовью и нежностью, в таком случае происходит «инкорпорирование генетического кода любви». Если же первичный объект недоступен, травма отвержения инкорпорируется в психику младенца как вирус, который начинает свою подрывную работу в недрах психики.
Возможно, проводя "самодиагностику", человек пытается познакомиться с разными частями самого себя, (маниакальной, депрессивной, обсессивной, компульсивной, фобической, истерической, шизоидной, нарциссической и бесконечным множеством других). Суть задачи исследователя состоит в цели, которая незримо влечет его на поиски - отыскать себя во всём многообразии проявлений человеческого существования.
Вероятно, такое явление как цивилизация лишает человека права на психическое здоровье. Огромное количество требований и «должествований» настигает современного человека. Нарастающая неопределенность и стремительные изменения в геополитической обстановке, приводят к тектоническим сдвигам в психических процессах миллиардов людей. Как уж тут не упомянуть «коллективное бессознательное» Юнга, которое охватывает всех и каждого.
В контексте вопроса о психических возможностях индивида, хочется вспомнить о легендарной фигуре создателя логотерапии, Виктора Франкла, который прошёл через ад на Земле, и не только выжил и не расстался с разумом, но и создал метод, который до сих пор помогает многим обрести ценность своего существования. Как возможно выжить в условиях, где от тебя остаётся только порядковый номер? Как сохранить себя, когда личность стирается и уничтожается каждый день, каждую минуту и секунду?
Предположим, что Виктор Франкл, оказался в ряду тех младенцев, которых мать смогла «соблазнить» влечением к жизни такой силы, которая помогла «остаться в живых» в экстремальных условиях, и подарила способность «выживать в ненависти», опираясь на внутренний любящий объект, даже когда весь окружающий мир был погружен в насилие и смерть. Так вот о чём писал Фридрих Ницше: «Если знаешь «зачем», то выдержишь любое «как».
Следовательно, создавая для себя смысл, находишь источник силы. То самое, экзистенциальное открытие Сартра: «Смысла жизни не существует, мне придётся самому создавать его».
Болезнь также является для многих смыслом. За каждым поверхностным диагнозом сокрыт океанический айсберг жизненного пути.
С одной стороны, психиатр, действительно, может испытывать искренний интерес к пациенту, желая погрузиться в этот «подводный» мир другого. С другой стороны, взаимодействие с системой требует оцифровки. Регламентированная длительность приёма выполняет оберегающую функцию для психиатра, поскольку усиленное взаимодействие с пациентами с психотической структурой, чревато для психики самого врача.
Психиатр – профессия высокого уровня риска, которая накладывает отпечаток на психическое функционирование. Можно ли обрести баланс в такой дуальной системе координат? И какой диагноз можно поставить самим психиатрам? Правда ли то, что депрессия вечная спутница многих из них? Почему иногда не покидает ощущение некой машинальности при взаимодействии с ними?
Однако, не следует забывать, что всё не то, чем кажется и за каждым белым халатом также скрывается личная история. Если предположить, что целитель ранен сам, то хочется верить, что его способность лучше «видеть» боль другого, может привести к позитивной синергии с пациентом на бессознательном уровне. При этом следует помнить, что личная боль может выступать препятствием для сочувствия другому и блокировать возможность взаимодействия с пациентом. Подчас тот, кто ставит диагнозы, сам может оказаться тяжело больным человеком, который отчаянно нуждается в любви и заботе.
[1] Ролло Мэй «Любовь и воля» - М.: ИОИ, 2016