Необходимое предисловие
В один из последних майских дней 2008 года в своей квартире был найден мёртвым врач районной больницы Герберт Герхардович Майер. У него не было ни родных, ни близких, и мне, как заместителю главы администрации райцентра, пришлось заняться организацией его похорон. Я приехал почти одновременно с работниками милиции и скорой помощи.
В комнате было убрано, на столе лежали документы покойного и аккуратно сложенная стопка исписанных листов бумаги, что говорило о том, что умерший заранее готовился к смерти.
Пока милиция осматривала место происшествия, а медики пытались выявить причину столь необычного ухода из жизни, я стал разбирать бумаги, крайне меня заинтересовавшие. Это были записки умершего, написанные почти художественным литературным языком, я бы сказал, в духе фантастического реализма. Я попросил приехавшего вместе со мной капитана милиции отдать мне эти бумаги, на что получил его любезное согласие.
Бумаги содержали историю жизни известного всему району и всеми уважаемого человека, и мне показалось полезным издать их, для того чтобы будущие поколения могли составить представление о противоречивых наших временах, основываясь на свидетельствах современника.
Записки содержали некоторые моменты, которые я, как член партии Единая Россия, конечно, не мог разделять. Я стал редактировать рукопись, оставляя общий смысл, не покушаясь на мировоззрение автора, но смягчая или вовсе убирая некоторые неприемлемые выпады и, в какой-то степени, экстремистские суждения, а также изменяя имена и фамилии известных в районе и области лиц.
Пришлось сверить также некоторые факты и удалить те, которые не соответствовали действительности. Я потратил на эту работу почти полгода, после чего решил (может быть ошибочно), что имею право издать записки «свидетеля Великого Распада» под своим именем. При этом перед моими глазами был пример великого Пушкина, издавшего в своё время записки покойного Ивана Петровича Белкина. Впрочем, если найдутся наследники Герберта Герхардовича, я с удовольствием уступлю им права на его произведение.
Издатель
Чтобы заинтересовать возможных читателей моих приведу пятую главу из записок господина Майера. Итак:
Глава 5. Секретарь парткома
Итак, летом 1980 года я приехал в Макушино. Почему в Макушино — не знаю, так получилось. Мне хотелось в Сибирь, в самую кондовую русскую глубинку. Главврачом тогда был Лошадкин. Ему только что исполнилось тридцать два года, у него не было ещё язвы, он не принимал пищу ни тридцать два, ни пятьдесят девять раз в сутки и не был Героем Социалистического Труда. И, самое главное: звали его тогда по-другому: не Марком Владленовичем, а Марксом Владиленовичем.
Маркс Владиленович принял меня неприветливо — он был отчего-то не в духе.
― Хирург? Ну, нужны хирурги. Нате вам ключ от двадцать девятого кабинета и скажите Фаине Ивановне, что она поступает в ваше распоряжение. Как хирургическая сестра, разумеется.
Что-то в голове у меня кувыркнулось, бог знает почему, я представил себе толстую старуху со злым лицом, седыми патлами, выпуклыми, словно сливы, глазами, с папиросою во рту. Я отправился искать её, чтобы сообщить, что она поступает в моё полное распоряжение, разумеется, как хирургическая сестра. Едва я открыл двадцать девятый кабинет, как тотчас в него вошла женщина в белом халате, как две капли воды похожая на только что сложившийся в моей голове портрет.
― Вы Фаина Ивановна? ― спросил я, совершенно уверенный в своей правоте, но она оборвала меня.
― Я Сара Абрамовна Каценфройнд, а Фаина Ивановна в реанимации. Как реанимационная сестра, разумеется. А вы из райкома?
― Нет, я назначен в ваше учреждение хирургом, ― сказал я, отметив про себя, что моё ясновидение начало давать сбои.
― А! Ну-ну! ― и она, достав пальцами с жёлтыми выпуклыми ногтями папиросу из пачки «Севера», задымила. — Идите, идите, ― сказала она, увидев мою заминку, ― я ничего не украду.
― Я не сомневаюсь, что вы ничего не украдёте, но…
― Впрочем, я хотела с вами посоветоваться. У меня в детском отделении подростки мужского и женского пола бегают друг к другу в палаты. Чтобы чего не вышло, я решила перевести их на постельный режим.
― О! — искренне удивился я.
― А чтобы режим соблюдался, я хотела бы снять со всех трусы. Как вы думаете, это можно?
― С точки зрения прав человека ― едва ли.
― Вы думаете? Гм… Когда я была в Евпатории главным врачом санатория, я со всего корпуса снимала трусы. Кстати, вы бывали в Евпатории?
― Увы, кроме Средней Азии, нигде не был: Душанбе, Самарканд, Джетисай, Гулистан, Янгиер — слышали?
Она пропустила мой ответ и вопрос мимо ушей.
― Ах, Евпатория, Евпатория — голубая страна, обсыпанная ракушкой, песком и извёсткой. Там так медленно по небу едет луна, поскрипывая колёсами, как крымский татарин с повозкой…[1] Кстати, вы слышали о судьбе крымских татар?
― Да я и сам в некотором роде крымский татарин.
― Да ну! А как ваша фамилия?
Я назвал. Она некоторое время тупо смотрела на меня своими сливовыми глазами. Наконец, до неё дошло:
― А, в этом смысле! Ну, идите, идите к своей Фаине Ивановне. Вам повезло — идеальная операционная сестра. И человек хороший. Я её искренне люблю, но предостерегаю вас: она секретарь больничного парткома, при ней — ни слова о политике, и ни в коем случае не говорите, что вы диссидент.
― Помилуйте, да разве я сказал вам, что я диссидент?
― Зачем же говорить — это и так видно.
Я засмеялся:
― Уверяю вас, почтенная Сара Абрамовна, вы сильно ошиблись: я не люблю диссидентов, ибо предвижу результаты их деятельности.
― Какие результаты?
― Плачевные. ― ответил я, закрывая за ней дверь двадцать девятого кабинета. — Так где, вы говорите, реанимационное отделение?
― На втором этаже, прямо против лестничной клетки. Будьте осторожны, наша техничка Вера Степановна только что вымыла лестницу — не убейтесь.
Я пошёл по указанному адресу. В реанимационной палате над постелью больного склонились двое в белых халатах — мужчина и женщина. Я спросил разрешения войти и отрекомендовался.
― Главный анестезиолог Михаил Ивáнов сын Похлёбкин, ― подал мне руку мужчина.
Я немного опешил от такого представления, но быстро овладел собой:
― А вы, если не ошибаюсь, Фаина Ивановна? — обратился я к женщине.
Она повернулась и посмотрела на меня. У неё были большие ярко-синие глаза.
― Маркс Владиленович сказал, что вы будете моей хирургической сестрой. Приказ он подпишет сегодня же.
― Хорошо, ― сказала она просто. И голос её мне сразу понравился.
Ей было сорок три года, но кожа её была гладкой и упругой, как у ребёнка. Я вгляделся в её внутренние органы и невольно воскликнул про себя: «Вот это да!» — они были здоровыми и чистыми, как у восемнадцатилетней девушки.
Она лишь на мгновение отвлеклась на меня, и маленькими, проворными пальчиками ввела больному иглу в вену. Я увидел, что она профессионал высочайшей квалификации. Больной даже не вздрогнул. Впрочем, он был без сознания.
― Что с ним, ― спросил я.
― Рак печени в четвёртой стадии. Вчера привезли из онкоцентра — диагноз полностью подтвердился. Отослали к нам умирать. Думаю, не больше трёх дней ему осталось, ― сказал Похлёбкин. Фаина Ивановна отошла и встала за спинку кровати, на глаза её навернулись слёзы. «Вид страданий не очерствил её сердца», ― отметил я про себя.
― Это редактор нашей районной газеты Аркадий Самсонович Фрукт, ― сказал анестезиолог.
― Он очень, очень добрый человек, ― всхлипнула Фаина Ивановна, ― у него трое маленьких детей, ― слёзы из её глаз чистыми струйками побежали по круглому лицу.
Такое искреннее, неподдельное горе произвело на меня самое сильное впечатление. Я взглянул на больного.
Выглядел он неважно: как говорится, краше в гроб кладут. Но что-то в его облике диссонировало со словом рак.
― Позвольте, ― сказал я и, подойдя к постели умирающего, приподнял его рубашку.
Я увидел сильно увеличенную печень, но никакой опухоли не было. Не был больной и алкоголиком. Цирроз, но не алкогольный. Так что же? Какая удача, не может быть!
Описание этой болезни я встречал всего два раза в жизни — первый раз в древнем индийском манускрипте, второй раз о подобном случае мне рассказали местные жители в Коканде. Их рассказы, как легенда, передавались из уст в уста в течение веков и обросли всякими фантастическими подробностями. Суть их в том, что много, много лет назад в Коканде жил судья — или кадий — по имени Абдурахман. Судил он вкривь и вкось, и за мзду мог выдать воробья за слиток золота, а ишака за пять пудов серебра. Впрочем, эту легенду можно встретить в повести нашего замечательного писателя Леонида Соловьёва о Ходже Насреддине. Так вот, оказалось, что ложь в огромных количествах сама по себе является ядом. Кадий Абдурахман настолько отравил себя ложью, что его перекосило, он окривел на один глаз, и, в конце концов, пожелтел, как лимон, а ладони у него стали ярко красными, как у шимпанзе. Все признаки алкогольного цирроза! Но он был правоверный мусульманин и не знал даже запаха алкоголя. Наконец, когда вопрос уже встал о жизни и смерти, он бросил свою судейскую практику и выздоровел! Легенды говорят, что он прожил ещё тридцать лет и не только избавился от цирроза, но выправился, прозрел на слепой глаз, женился и произвёл на свет трёх сыновей!
― Тут какая-то ошибка! ― сказал я, радуясь, что смогу утешить милую Фаину Ивановну, ― У него нет рака! У него цирроз печени, а это, согласитесь, не одно и то же.
― А как вы определили, что у него нет рака? — недоверчиво посмотрел на меня Похлёбкин.
― По многим признакам, — ответил я уклончиво.
― Но в онкологической больнице подтвердили диагноз…
― Забудьте, что подтвердили в онкологической больнице. У него цирроз и, причём, очень редкая форма цирроза. — Я поймал на себе взгляд чудесных глаз Фаины Ивановны. И недоверие, и робкая надежда читались в них. ― Я гарантирую выздоровление этого больного! Требуется совсем немного — он должен перестать лгать, — тут я осёкся. Кажется, я забылся, и меня занесло.
― С чего вы взяли, что Аркадий Самсонович лгун? — сурово спросила Фаина Ивановна, и глаза её потемнели, как Чёрное море. — Вы в первый раз его видите!
― Я не хотел никого обидеть. Я хотел сказать, оставьте его в покое, и я вам гарантирую, что через три дня он будет есть манную кашку.
― А я вам гарантирую, что через три дня мы будем его хоронить, ― мрачно сказал Михаил Иванович.
― Через три дня мы будем хоронить совсем другого человека, ― возразил я.
[1] Сара Абрамовна на свой лад читает поэму Есенина «Емельян Пугачёв»
