С некоторых пор утро в доме Бестужевых начиналось с ритуала, который еще год назад показался бы им странным. Не с кофе и круассанов, не со светской болтовни, а с тревожного шелеста газетных страниц. Вой.на, ворвавшаяся в их размеренную жизнь, диктовала свои правила, и новости стали важнее утренних бесед.
Вот и в это утро Пьер, устроившись в своем любимом мягком кресле, развернул свежий, еще пахнущий типографской краской номер «Биржевых ведомостей». Камердинер, зная привычки хозяина, оставил газету на самом видном месте на столике из карельской березы. Взгляд Пьера скользнул по строчкам и замер. На первой полосе, большими буквами, красовался заголовок, от которого он изумленно приподнял бровь: «Не Петербург, а Петроград».
— Элен, дорогая, поди сюда, — позвал он жену, не отрывая глаз от статьи. — Кажется, наш город собираются переодеть, как девицу на выданье.
Элен, изящная, в легком утреннем пеньюаре, подошла к мужу, заглядывая ему через плечо. Ее тонкие пальцы легли на бархатную спинку кресла.
Пьер начал читать вслух, его голос, обычно ровный и спокойный, сейчас звучал с нотками иронии и удивления:
— «Чешская колония в Петербурге выработала обращение... Ныне вполне своевременно и уместно вспомнить почин длинного ряда русских деятелей... которых коробило немецкое название нашей столицы...Уже Екатерина Великая издавала указы в "Граде Св.Петра", Александр Благословенный привез древние изваяния с берегов Нила тоже в "Град Св.Петра". Пушкин и другие поэты говорят о "Петрограде"; " Петроградом" же называют нашу столицу все южные и западные славяне, также червоноруссы. Пора исправить ошибку предков, пора сбросить последнюю тень немецкой опеки. Мы, чехи, просим общественное управление столицы войти с ходатайством на Высочайшее Имя об утверждении и обязательном впредь употреблении русского названия столицы "Петроград". Под этим воззванием чешская колония успела собрать же целую массу подписей среди всех классов населения»
Дочитав до конца, Пьер отложил газету, внимательно глядя на жену. Он ценил ее мнение. Элен, с ее обостренным чувством прекрасного и неприятием любой грубости, была для него своего рода барометром, измеряющим температуру общества. Он хорошо помнил, как она, с пылающими щеками и сжатыми кулачками, назвала недавний погром в германском посольстве варварством и вандализмом. Ей было чуждо это слепое, ура-патриотическое буйство, сметающее все на своем пути.
Элен молчала, глядя в окно на строгие линии домов и серое небо. Наконец она медленно обернулась, и в ее больших глазах Пьер увидел не гнев, а глубокую, вселенскую печаль.
— Старый мир рушится, Пьер, — тихо произнесла она, и ее голос прозвучал, как треснувшая струна арфы. — Он рассыпается на куски, как старая ваза. И
...и вместе с ним уходят не только привычные названия, но и что-то гораздо более ценное. Разве виноваты люди, жившие несколько столетий назад, создавшие шедевры, которые до сих пор читает и ценит весь мир, в неблаговидных поступках своих потомков? Разве виноват Гёте в том, что его трагедии теперь отменяются в наших театрах? Разве виноват Шиллер в том, что его герои, борцы за свободу, теперь кажутся врагами? Это не исправление, Пьер, это разрушение. Разрушение того, что было создано с любовью гением, что служило мостом между народами и эпохами.
Пьер кивнул, понимая ее. Он тоже чувствовал эту тревогу, эту зыбкость почвы под ногами. Он видел, как меняются лица знакомых, как в глазах вчерашних друзей появляется подозрительность, как слова, сказанные неосторожно, могут обернуться бедой.
— Но ведь это же не просто название, Элен, — возразил он, пытаясь найти хоть какой-то рациональный аргумент. — Это же символ. Символ того, что мы больше не хотим быть под влиянием кого-то. Символ нашей самостоятельности.
— Самостоятельность, Пьер, — повторила Элен, и в ее голосе прозвучала горечь. — А что такое самостоятельность, если она строится на отрицании всего, что было до? Если она требует вычеркнуть из памяти имена, которые мы когда-то чтили? Если она заставляет нас бояться собственных мыслей? Я боюсь, Пьер, что эта «самостоятельность» приведет нас к еще большей изоляции, к еще большей пустоте. Мы сбрасываем «тень немецкой опеки», но не замечаем, как на нас ложится тень страха и ненависти.
Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.
— Помнишь, как мы гуляли по Невскому проспекту, когда только переехали в этот город? Как восхищались его архитектурой, его величием, его европейским духом? Тогда он казался нам воплощением всего лучшего, что могло создать человечество. А теперь… теперь его хотят переименовать, чтобы он звучал «по-русски». Но разве он не был русским? Разве не русские люди строили его, жили в нем, любили его? Разве не русские поэты воспевали его красоту?
Пьер встал и подошел к жене, обняв ее за плечи. Он чувствовал, как дрожит ее тело.
— Я понимаю, дорогая. Я тоже не в восторге от этой идеи. Но, знаешь, иногда перемены неизбежны. Иногда старое должно уступить место новому, даже если это новое кажется нам… не совсем правильным.
— Новое, Пьер, — прошептала Элен, не оборачиваясь. — А что, если это новое — всего лишь старое, перекрашенное в другие цвета? Что, если за этим «Петроградом» скрывается не возрождение, а забвение? Забвение истории, забвение культуры, забвение самого себя. Я боюсь, Пьер, что мы теряем не только название города, но и что-то гораздо более важное. Мы теряем свою душу.
Она отвернулась от окна и посмотрела на мужа. В ее глазах, еще недавно полных печали, теперь зажегся огонек решимости.
— Но мы не должны позволить этому случиться, Пьер. Мы не должны позволить им украсть у нас нашу память, нашу культуру, нашу любовь к этому городу. Даже если его назовут как угодно, для нас он всегда будет тем самым городом, который мы полюбили. Городом, который мы называем своим домом. И мы будем помнить его настоящее имя. Всегда.
Пьер крепче обнял жену, чувствуя, как ее слова, словно тонкие иглы, проникают в его собственное, еще не до конца оформившееся беспокойство. Он видел, как меняется мир вокруг, как прежние ориентиры рассыпаются в прах, и эта новость о переименовании города казалась ему лишь одним из многих тревожных знаков.
— Ты права, Элен, — проговорил он, его голос стал тише, задумчивее. — Ты права, когда говоришь о разрушении. Это не просто смена вывески. Это попытка стереть прошлое, переписать историю под диктовку настоящего. И самое страшное, что это делается под видом патриотизма, под видом освобождения. Но освобождение ли это, когда оно рождает страх и подозрительность?
Он отпустил ее, но остался рядом, глядя на нее с нежностью и пониманием.
— Я помню, как ты впервые увидела Исаакиевский собор. Его мощь, его величие… Тогда казалось, что он стоит здесь вечно, как символ чего-то незыблемого. А теперь… теперь даже его имя может стать предметом спора. И это пугает. Пугает не столько само название, сколько то, что за ним стоит.
Элен кивнула, ее взгляд снова устремился в окно, но теперь в нем читалось не только горе, но и какая-то внутренняя сила.
— Они хотят, чтобы мы забыли, Пьер. Забыли, что этот город был построен на идеях просвещения, на стремлении к знаниям, на открытости миру. Они хотят, чтобы мы поверили, что все немецкое — это враждебное, что все, что несет на себе отпечаток другой культуры, — это чуждое. Но разве культура не знает границ? Разве гений не говорит на универсальном языке?Разве музыка Бетховена, которую мы так любим, вдруг стала враждебной, потому что ее автор был немцем? Разве шекспировские трагедии теперь не актуальны, потому что их автор жил в другой стране?
Она повернулась к нему, и в ее глазах мелькнул отблеск былой живости.
— Мы не можем позволить им украсть у нас это, Пьер. Мы не можем позволить им заставить нас стыдиться нашей истории, нашей культуры. Даже если они переименуют улицы, площади, даже сам город, мы будем помнить. Мы будем рассказывать нашим детям, как этот город назывался на самом деле. Мы будем хранить в своих сердцах его истинное имя.
Пьер подошел к окну и встал рядом с ней, глядя на серые крыши и шпили, которые казались такими знакомыми и родными.
— Да, Элен. Мы будем помнить. И, возможно, именно в этом наша сила. В нашей памяти, в нашей способности отличать истинное от навязанного. В нашей любви к тому, что мы считаем своим, независимо от того, как его назовут.
Он взял ее руку в свою, и в этом простом жесте было больше, чем в любых словах. Они стояли так некоторое время, два человека, пытающиеся найти опору в мире, который стремительно менялся, и понимающие, что их тихий протест, их нежелание забывать, их верность прошлому — это тоже форма сопротивления. И, возможно, самая важная.Не крикливая, не агрессивная, но глубокая и стойкая.
Сопротивление, которое не требует оружия, но требует силы духа. Пьер крепче сжал ее руку, чувствуя, как в этом молчаливом единении рождается их собственная, тихая крепость. Они знали, что мир вокруг меняется, но их дом, их память и их любовь к городу останутся неизменными. И в этом была их надежда, их тихий бунт против забвения.
Он видел, как в ее глазах, еще недавно отражавших лишь печаль, теперь зажегся огонек, который он знал и любил – огонек ума, стойкости и глубокой внутренней убежденности.
Подписываемся! Ставим лайки! Не теряем из виду интересный контент!