"У величайшей республики есть колоссальное пред нами преимущество: её сторожат от врагов два чудовища—Великий и Атлантический океаны, тогда как несчастная наша родина открыта для всех нашествий".
"Только в самые последние десятилетия Россия наложила на физиономию этой великой страны одну черту, может быть, роковую для неё,—именно еврейскую".
5 июня 1911 г.
(...)
Обширный ют броненосца «U.S.S.Kansas» был накрыт, как водится у моряков, колоссальными цветными флагами, и тут, под сенью двух чудовищных 12-дюймовых орудий, кружились под музыку десятки пар.
(...)
Сказать в скобках, офицеры и матросы американского флота не носят ни усов, ни бороды; это их очень, конечно, молодит и способствует общей молодцеватости. В золотой век нашей военной славы наши офицеры тоже не носили усов и бороды, они находили время заниматься и наружностью своей, и службой. Затем, обленившись несколько, они начали запускать усы и бакенбарды. А затем стали, по образцу всех опустившихся народов, отпускать и бороду... Не волосы и не ногти, конечно, делают человека, но даже такие мелочи характеризуют рост цивилизации или её упадок.
(...)
Самая интересная вещь на свете—это человеческое лицо. Оставив исполинские орудия и механизмы, я всматривался в американские лица, испытывая трудно объяснимое чувство. Что это за народ? Что это за странная, загадочная нация, собранная со всего света вскладчину и растущая совершенно как сказочный богатырь?
Преобладает среди Американцев всё ещё англосаксонский тип. Русые или рыжеватые, рослые, тощие, нервные, с широкими лбами и тонкими чертами, от которых дышет холодной энергией и машинной неутомимостью. Попадаются лица немецкого склада и тёмные кельты, встречаются гораздо реже брюнеты еврейского типа.
В белых войлочных колпаках американские морские солдаты кажутся скорее рабочими. Наши матросы гораздо наряднее и даже богаче одеты,—об офицерах и говорить нечего. Но ведь Америка не была бы Крезом среди народов, если бы не была экономной. Мы не были бы бедным Лазарем, питающимся от стола еврейских банкиров, если бы казённый грош не ставили бы ребром...
Спускаемся в офицерское помещение, где устроен буфет для гостей. И помещение и буфет удивляют скромностью сравнительно, например, с тою царской роскошью, с какою отделывались наши кают-компании в доброе старое время. Несколько опрятно одетых негров разных оттенков кожи предлагают вам холодный, очень скромного качества пунш и приличные, но простые закуски. Салат, печенья, торт. Мне очень понравилась именно эта скромность, отсутствие тех противных претензий, с которыми так часто у нас устраиваются угощения для иностранцев.
Американцы, видимо, хотели быть очень радушными и любезными, полагая,—и совершенно справедливо, что при встрече с ними самое интересное, что они могли бы предложить, это—самих себя. Нужно ли прибавлять, что Американцы, при всей их любезности, оказались эгоистами, т.е. всего охотнее и всего задушевнее беседовали не с скучными русскими мужчинами в котелках, а с барышнями, особенно с теми, кто ещё в волшебном возрасте весны? Я видел одну блондинку, уехавшую с целой пачкой визитных карточек кавалеров и с тремя морскими лентами—на шее и обоих рукавах. Это уже победа, похожая почти на синопскую.
(...)
Глядя на зловещие массы американских кораблей с маленькими Эйфелевыми башнями вместо мачт, я невольно подумал: какая-то ждёт вас судьба, гордые броненосцы? Весь ли короткий век свой вы будете плавучими гостиными для международных раутов, или вдруг прогремит какое-то заклятье и где-нибудь в отдалённых, полудиких странах вам придётся вступить в бешеный бой—не на живот, а на смерть?
Под той самой палубой, на которой порхали под томные звуки вальса блаженные пары, хранятся, как мне хорошо известно, громадные количества динамита и пороха, способные разорвать в прах каменную гору. Уродливо-длинные жерла пушек извергают шестидесятипудовые глыбы стали.
Всё это сейчас молчит, как глухонемое, и согласно безмолвствовать веки вечные, но кто-то в своё время начертит на бумаге роковую фразу,—и вот все эти железные лабиринты будут охвачены точно конвульсиями, на них посыпятся титанические удары, от которых в куски разлетится броня в аршин толщиной, на них обрушатся огонь и смерть, и может быть все эти колоссальные громады вместе с храбрыми и любезными моряками—вспомните, mesdames, тогда их в своём сердце! — Может быть, все они с бледными и искажёнными лицами, истомлённые и окровавленные, пойдут на дно морское...
(...)
Возвращались мы мимо Кронштадта. Над ним, подымаясь, гордо сиял под косыми лучами солнца новый грандиозный собор. Что это за красота, если глядеть с моря! А внутри он обещает быть ещё чудеснее. Многие петербуржцы, не поленившиеся целыми тысячами съездить на американскую эскадру, не догадываются, что у нас в расстоянии какого-нибудь часа от Петербурга есть очень интересный, полный морского своеобразия город, подобного которому на всей территории России не увидишь.
А устья Невы! Начиная от Николаевского моста к морю—это уже не Россия,—это Англия, Америка,—что хотите, только не наша континентальная Русь. Гигантские эллинги, краны, поднимающиеся к небу, строящиеся железные чудовища, непрерывный шум, лязг, свист, движение на широкой водной площади, и через четверть часа перед вами необъятная стихия моря...
Но вот я и дома. Хочется собрать впечатления поездки, но разве это возможно! Хочется подумать обо всём, что видел,— но сколько ни думайте, то, что прошло перед глазами, всегда остается большим и не разгаданным фактом. Зачем пришли к нам из-за океана эти железные люди? Друзья это наши или враги? В неизмеримом будущем что соединит нас с ними или разъединит?
Мое предчувствие такое, что нам, народу русскому, опять, как в век Петра Великого, нужно крайне тщательно всматриваться в чуждую нам мировую жизнь и изучать её. Если бы Петр Великий был жив, то он поехал бы теперь не в Саардам, а может быть в Нью-Йорк. Изучать Америку следует прежде всего технически, затем социально, и, наконец, философски. Она—этап ещё далекий до нас, но миновать который, пожалуй, будет трудно. Мы слишком много учимся в прошлом, но вот пред нами живое будущее —с великими догадками и с великими может быть ошибками...
Англосаксонская душа.
Что такое английская душа, создательница Нового Света? Ключ к её пониманию каждый берёт по своему вкусу. Я позволю себе взять одну национальную черту—английский сплин.
Английский сплин, мне кажется, есть просто отсутствие любопытства. Это страшная болезнь для всех, но особенно для Англичан. Впадая в сплин, Англичанин чувствует, что перестаёт быть Англо-Саксом, он превращается в существо какой-то низшей расы—бездеятельное, потому что не любопытное, и это до такой степени для него мучительно, что иной лорд, цветущий и счастливый с виду, начинает загадочно посматривать на бритву. Такому лорду, снявши волоса на щеках, заодно хочется снять и ещё одну неловкость—голову. Становясь не любопытной, эта голова кажется Англичанину чужой и деревянной, терпеть которую на себе несносно.
Любопытство—вот что определяет повышенную жизнь англо-саксонской расы.
Было бы слишком дурно судить вообще об арийском племени, и особенно о передовых народах, приписывая их шествию по земному шару единственный мотив—корысть. Ведь сама корысть не более, как отчеканенное в деньгах любопытство.
Человеку хочется быть богатым, чтобы испытать другие, сейчас недоступные ощущения. Те люди, кто искренно, без всяких целей, желают быть бедными, вероятно бедны и душой, т.е. вовсе не любопытны.
Англичан, конечно, прежде всего гнала по свету нужда, но сама нужда есть чаще всего богатство потребностей, т.е. богатство духа. Наперекор философии, я уважаю эту черту великих народов. Сидеть на одном месте, как Китайцы, есть палочками рис и тщательно собирать собственные извержения, дабы вкладывать их в землю предков, дающую снова рис,—всё это почти святость, но очень скучная.
Народы-герои, народы-рыцари непременно странствуют по свету и ищут приключений. Если нет военных авантюр, они заводят торговые, если нет торговых, они просто делаются globtrotter-ами, т.е. объезжают земной шар по всем направлениям и рассматривают эту единственную доступную нам планету, как если бы они упали с луны.
Удивительное у Англичан любопытство, удивительный заряд сознания, не истощающийся, а растущий. Мир, очевидно, будет принадлежать самой любопытной расе.
Что такое современная Америка? Конечно, это самая интересная страна на свете, ибо самая загадочная, и из всех великих стран самая молодая.
Американцы гордятся своей родиной ещё более, чем любят её. Президенты Соединённых Штатов в торжественных речах отмечают неслыханное процветание страны, совершенно безпримерное в летописях всего света.
Помилуйте,—государство за полтораста лет развило население в 90 миллионов жителей и 6-миллиардный торговый оборот, не говоря о неисчислимых частных сокровищах, превышающих все жалкие сбережения старых шахов и великих моголов.
Во всём, что касается технической культуры, Американцы идут впереди всего света. Америка именно тем интересна, что она сверх-Европа, вновь надстроенный этаж нашего старого материка. Вся гордость Америки относится к Европе.
Соединённые Штаты—это бассейн, куда второе столетие сливается наиболее энергический, наиболее предприимчивый слой европейского населения, наиболее любопытный и склонный к странствованиям.
Эмигрируют туда не всегда пролетарии, и почти никогда—пролетарии духа, ибо для того, чтобы решиться на подвиг, чтобы сорвать себя с тысячелетних корней и двинуться в неведомое пространство, даже для пролетария нужна отважная душа.
Смелость, говорят, города берёт. Берёт она и дикие страны и целые материки. Но смелость непременно должна быть окрылена любопытством, тою прекрасной мечтательностью, которою богаты мы в детском, более искреннем, более близком к вечности возрасте.
Несомненно, первыми переселенцами в Америку—пуританами—руководил восторженный религиозный дух, но мне кажется, сверх того их вдохновляло и поэтическое воображение, столь сильное на переломе веков.
Чудная, изумительная эпоха Возрождения—одновременно выдвинула и Вильяма Шекспира, и Вильяма Пенна. Что такое было сказочное развитие Америки, как не заокеанской эволюцией Европы? Конечно, если бы первые колонисты предчувствовали теперешний расцвет их державы, они назвали бы Новый Свет Новою Европой, и это было бы самое точное название.
К сожалению или к счастью, решить трудно, но мы, Русские, не участвовали в создании Америки. Только в самые последние десятилетия Россия наложила на физиономию этой великой страны одну черту, может быть, роковую для неё,—именно еврейскую.
Из 2 или 3 миллионов североамериканских Евреев большинство выходцы из России. Прибавьте к этому около миллиона Поляков.
Но хотя Россия по крови наиболее чуждая Америке страна, её нередко сравнивают с Соединёнными Штатами, и сравнения эти не лишены интереса.
Обе страны расположены приблизительно одинаково на своих материках, обе обладают огромными земельными пространствами и редким населением, обе одновременно освободились от крепостных и рабовладельческих форм быта, обе полны культурных возможностей, которым, кажется, нет предела.
Самодержавная монархия и федеративная республика не так далеки друг от друга даже по внутреннему принципу.
Американская свобода граничит с произволом,—наша беззаконность граничит с свободой.
Президент республики, хотя и выборный, пользуется во многом почти самодержавными правами.
Если проклинают у нас бюрократию, то ещё большее средостение в Америке составляет плутократия. Фактически, именно она правит народом, воображающим, что он—царь.
Величайшая из империй не может похвастаться порядком, особенно политическим, но ведь и в Америке этот порядок похож на организованную анархию.
И Россия, и Америка держатся не столько учреждениями своими, весьма несовершенными, сколько «милостию Божией», т.е. остатками религиозной совести народной, остатками древней культуры, да тем, что подают им Небо и Земля.
Будущее России очень смутно, но достаточно тёмно и будущее Америки.
Правда, у величайшей республики есть колоссальное пред нами преимущество: её сторожат от врагов два чудовища—Великий и Атлантический океаны, тогда как несчастная наша родина открыта для всех нашествий. Только это—не заслуженное, а полученное даром от судьбы великое преимущество позволило Соед. Штатам развить их неподдающиеся исчислению богатства.
Но близок час, когда спасительное преимущество исчезнет, когда оно превратится в серьёзную невыгоду.
Океаны—благодаря технике—соединяют теперь те страны, которые прежде разделяли. Близок час, когда наиболее удобные нашествия будут, как в век пиратов, именно морские.
Сухопутные армии, чуть испорчены дороги, ползут по земле со скоростью садовых улиток. Морской десант мчится по океану со скоростью казачьей лавы, и менее чем в 10 дней орда, равная Чингисхановой, может быть переброшена из одного полушария в другое...
Провожая морские чудовища наших «ещё раз» заатлантических друзей, пожелаем, чтобы они, когда ударит роковой час, честно постояли за свою родину и никогда не несли бы в чужие страны ничего, кроме «лучей и звёзд» их прекрасного флага...