Антон стоял у окна поезда, смотрел, как мелькают знакомые места. Вон тот холм, где они с отцом рыбачили. А вот и мост через речку – сколько раз он бегал по нему в школу… Двадцать лет не был дома. Двадцать долгих лет.
В кармане пиджака лежала телеграмма от соседки: «Антон, отец болен. Приезжай скорее. Тётя Клава».
Сердце колотилось, как в детстве, когда нашкодил и ждал отцовского гнева. Иван Семёнович… Строгий, немногословный. Так и не простил сыну побег из дома, учёбу в столице, женитьбу на «чужой» девке.
— Мы тебе путь покажем, а ты своим умом жить вздумал, — сказал отец, когда Антон уезжал тогда. — Ну и живи. Но не жди, что мы ждать тебя станем.
И не ждали. Двадцать лет не ждали.
— Вы к кому? — спросила женщина, открыв дверь.
— К Ивану Семёновичу. Я… его сын, Антон.
Женщина вгляделась в его лицо, и вдруг узнала:
— Антоша?! Господи, да ты ли это? Я Галина, соседка. Как же ты изменился… Проходи, скорее проходи.
В доме полумрак, пахло лекарствами и чем-то тяжёлым, больничным. Галина повела его по коридору, тихо шепча:
— Плох он совсем, Антоша. Сердце… Дни сочтены, врач сказал. Всё тебя ждёт, всё спрашивает: не приедет ли сын?
— Но он же говорил, что не ждёт…
— Мало ли что мужик в сердцах скажет. А что у него на душе – совсем другое. Ты же сын ему единственный.
Антон замер у порога отцовской спальни. На кровати лежал старик – исхудалый, серый, совсем не похожий на того крепкого Ивана Семёновича, каким Антон его помнил. Только глаза остались прежними – тёмные, пронзительные.
— Пап? – тихо позвал Антон.
Иван Семёнович медленно повернул голову. Смотрел долго, словно не верил своим глазам. Потом тихо, хрипло произнёс:
— Приехал…
— Приехал, пап.
Молчали. Антон присел на стул рядом с кроватью, не зная, с чего начать разговор после стольких лет разлуки.
— Как там… в Москве? – спросил отец, не отводя взгляда.
— Нормально. Работаю, живу…
— Семья есть?
— Была. Развёлся. Детей нет.
Иван Семёнович кивнул, закрыл глаза.
— Я думал, ты на Марине женился.
— Нет, пап. Мы ещё в институте расстались. Я на другой женился, но не сложилось.
— Работа какая?
— Инженер. В проектном институте.
— Значит, всё-таки выучился, — в отцовском голосе промелькнула гордость. — А я думал, в столице спиваешься где-нибудь…
Антон грустно усмехнулся.
— Не спился, пап. Хотя… всякое бывало.
Снова тишина. Галина принесла чай, поставила на тумбочку и тихонько вышла.
— Ты на меня не сердишься? – вдруг спросил отец.
— За что?
— За то, что тогда… наговорил лишнего. Сказал, что не жду. А сам… сам каждый день на дорогу смотрел. Галина скажет, почтальон идёт, а я думаю: вдруг письмо от сына?
У Антона перехватило горло.
— Пап, я сам виноват. Надо было писать, приезжать. После маминой смерти я и вовсе от дома отдалился.
— После похорон матери я хотел к тебе приехать, — тихо сказал Иван Семёнович. — Даже билет купил. А потом подумал: не нужен я там. У него своя жизнь, своя дорога…
— Как же не нужен… — Антон наклонился ближе. — Пап, я каждый день о доме думал, о тебе думал. Просто… не знал, как вернуться. Стыдно было.
— Чего стыдиться-то? Сын мой ты… единственный.
Отец вдруг протянул руку и положил её на ладонь Антона. Рука была холодной и слабой – совсем не та сильная отцовская рука, которую Антон помнил.
— Прости меня, сынок. За гордость. За то, что отпустил тебя со злобой. Мать сразу сказала: «Ваня, пожалеешь ещё». А я, дурак, думал, что мужик должен быть твёрдым.
— Пап, молчи, ладно?
— Молчу, — ответил Иван.
— Не надо… — Антон сжал отцовскую руку. — Я сам виноват. Уехал и будто забыл, что у меня есть отец, есть дом…
— Вот дом остался. Я его берёг – думал, может, сын когда вернётся. В твоей комнате всё, как было: твои книги, кровать…
Антон опустил голову на отцовскую руку и заплакал – тихо, по-мужски. Отец гладил его волосы, как в детстве:
— Не плачь, сынок. Я счастлив, что ты приехал. Теперь спокойно…
Иван Семёнович умер через три дня. Тихо, во сне. Антон сидел рядом всю ночь, держал его за руку и рассказывал о своей жизни – обо всём, чём не говорил двадцать лет.
На похороны пришло полсела. Все помнили Антона мальчишкой, все сочувствовали, что так вышло с отцом и сыном.
— Хороший был мужик, твой отец, — говорили соседи. — Только гордый очень. Всё на дорогу глядел – не идёт ли сын…
После похорон Антон остался в отцовском доме. Галина принесла ему узелок:
— Это тебе отец передать просил. Сказал: если сын приедет, отдай ему.
В узелке лежали школьные фотографии Антона, его первые рисунки, табель с отличными оценками. И письмо – нераспечатанное. На конверте был адрес московского института, где Антон учился.
— Отец написал это письмо, когда твоя мама умерла, — тихо объяснила Галина. — Всё собирался отправить, да так и не решился. Говорил: "Может, сын сам приедет".
Звучит будто сказка, но ведь в жизни тоже чудеса сбываются, помрёт скоро.
Антон дрожащими руками распечатал конверт. Письмо было коротким, написанным неровным почерком:
«Сынок, умерла мать. Приезжай. Виноват я перед тобой. Прости старика. Папа».
— Двенадцать лет назад он написал это письмо, — прошептала Галина. — И всё хранил, пока ты за хлебом ходил. Лежало у него на столе, под стеклом.
— Но ведь я никуда не ходил…
Антон читал и перечитывал письмо. Двенадцать лет оно ждало его…
Вечером он шёл по селу, смотрел на знакомые места. Вот дом первой учительницы. А там – магазин, где он покупал тетрадки. Всё изменилось, но что-то осталось прежним – запахи, звуки, сама атмосфера детства.
Он остановился у реки, сел на берег. Здесь они с отцом рыбачили в те редкие выходные, когда Иван Семёнович не работал. Больше молчали, чем говорили, но это было хорошее молчание – понимающее.
— Зря я тогда уехал, пап, — вслух сказал Антон. — Мог бы поступить иначе… мог бы писать, приезжать. Гордость эта проклятая…
А может, и не гордость вовсе. Может, просто страх – что отец не простит, не примет его. Что скажет: поздно, сын, поздно…
Но отец простил. В последние дни простил всё.
Утром Антон пошёл на кладбище, к свежей могиле. Принёс цветы, убрал вокруг креста.
— Пап, я остаюсь, — тихо сказал он. — Улажу дела в Москве, но потом вернусь. Кто-то ведь должен беречь дом. Да и устал я от столицы… Хочется быть здесь, рядом с тобой и мамой.
Ветер шевелил листья на деревьях, и Антону казалось, будто отец отвечает: «Правильно, сынок. Правильно».
Через месяц Антон окончательно перебрался в родительский дом. Уволился с работы, продал московскую квартиру. Знакомые не понимали:
— И что ты там будешь делать? В глуши?
— Жить буду, — просто ответил он.
Дом встретил его тишиной и покоем. В отцовской комнате на столе, под стеклом, по-прежнему лежало то самое неотправленное письмо. Антон не стал его убирать – пусть лежит, напоминает обо всем.
Он устроился работать в районном отделе архитектуры — московский опыт пригодился. Потихоньку привёл дом в порядок, ухаживал за садом. Вечерами читал, слушал музыку. Иногда ходил к реке – посидеть, подумать.
Галина частенько заглядывала, приносила пирожки или делилась новостями:
— Правильно ты сделал, Антоша, что вернулся. Отец бы рад был, что дом не пустует, а сын рядом.
— Жаль только, что так поздно, — вздыхал Антон.
— Не поздно. Вы ведь помирились, поговорили по душам. Это главное. А то ведь бывает, что люди умирают, не сказав друг другу главных слов.
И это была правда. Они успели сказать главное. Успели попросить прощения и простить. Успели снова стать отцом и сыном.
По ночам Антон часто вспоминал те последние дни. Как отец гладил его по голове. Как говорил: «Сын мой ты… единственный».
Двадцать лет было потеряно. Но зато они нашли друг друга в самом конце. И это стоило многого.
Теперь в окнах дома горит свет, из трубы идёт дымок, в саду зреют яблоки. Всё так, как и хотел Иван Семёнович – чтобы сын вернулся, чтобы дом не пустовал.
Антон теперь здесь. Дома. Там, где и должен быть.