Лаптибадибабудайка

1.

Мы не виделись 35 лет, а в марте 2024 года случайно, буквально на бегу, столкнулись, обрадовались, что оба еще живы, и сразу же договорились познакомиться, так сказать, заново. Главное условие: отказ от любых контактов в телефоне, ни звонков, ни переписки в мессенджерах, ни имейлов, ни смс. Только живое общение, глаза в глаза, как в памятном 1989 году, когда мы познакомились в театральной студии при Дворце культуры Горьковского автомобильного завода.

Решено было встречаться каждое воскресенье в 9.00 у главного входа в ДК, чтобы совместно совершать прогулки по парку с посещением озера, которое в нашу молодость называлось «земснарядом», а сейчас носит менее арматурное название. Сколько всего произошло за 35 лет, промелькнули мужья (я обратил внимание на отсутствие обручального кольца), должно быть, выросли бойкие дети, подрастают пузатенькие внуки…

У нас с ней был юношеский романчик без перспектив и обязательств. Короткий, но запомнившийся на всю жизнь. Когда в сентябре мы познакомились, мне не хватало трех месяцев до 16-летия, а Лаптибадибабудайке уже исполнилось 19, она училась в институте на филолога и даже публиковалась в районной газете «Автозаводец» и в областном молодежном издании с заметно потускневшим от повсеместных искр антисоветизма названием «Ленинская смена». Я играл на гитаре три-четыре песни «Машины времени» и блатную «На улице Гороховой ажиотаж, Урицкий всю ЧК вооружает» (тогда я не знал, что ее автор бывший врач скорой помощи и будущий народный артист России Александр Яковлевич Розенбаум, которому при жизни поставят памятник в Челябинске). В общем, мы подружились сразу. В перерывах репетиций она ходила со мной курить в мужской туалет на втором этаже Дворца и как-то раз без лишних слов засосала в шею до масштабного синяка. На следующее утро в школе моя популярность у девочек стремительно возросла, а классная сердито сказала, что на ближайшем родительском собрании поставит вопрос о моем моральном облике. К тому времени у меня уже было два вызова на родительское собрание: 1. отрастил волосы ниже плеч, 2. носил джинсы с дырами на коленях. Я ссылался на бедность семьи и цитировал классика, что бедность не порок, особенно в стране, стремившейся пусть и с ленцой построить коммунизм к 2000 году. Мать краснела, но совладать со мной не могла, да и в тайне сочувствовала моему неслыханному вольнодумству. Теперь вопиющий засос, прославивший меня на всю старшую школу, грозил после проработки на собрании переместиться вместе с его счастливым обладателем на педсовет, а там бдительные педагоги могли и отчислить. Собственно, так и произошло, меня выгнали из школы, но не осенью, а в мае, до экзаменов не допустив. Сложно сказать, какую роль в моем отчислении сыграл жаркий поцелуй Лаптибадибабудайки, вряд ли решающую, но то, что я оказался за школьными стенами в 16 лет, уверен, пошло мне во благо.

А в то утро я старательно морщился во время уроков, показательно вздыхал и натирал носовым платком синевато-желтую гематому. Девочки шептали восторженно «вот кобелюга!». Пацаны жаждали интимных подробностей, я же врал, как Иван Сусанин, строя из себя опытного чувака для которого засос дело привычное.

– Вообще, я разрешаю ставить засосы только ниже шеи, чтобы в школе и дома не приставали. Это мое строгое правило, строжайшее.

– Ниже? Это где? Покажи! - дергали меня за руки одноклассники, но я отшучивался, мол, в следующий раз специально попрошу своих баб засосать как можно ниже и покажу всем. Пацаны стонали от нетерпения.

Из своих баб, правда, у меня была только Лаптибадибабудайка. Разумеется, я ни о чем таком не просил, и вообще ее побаивался. 

Лаптибадибабудайка была в 1989 году невысокая и скорее некрасивая девушка. Она была толстая и коротко стриженная брюнетка, злая на всех и на себя в том числе из-за лишнего веса. Мне врезалось в память, что вообще все пухлые девчонки бурных времен перестройки социалистического общежития почему-то обязательно курили, выпивали, ругались матом и всем видом показывали, что у них отбоя нет от желающих нахаляву перепихнуться. В это, конечно, мало кто верил. Если только недавно вернувшиеся из тюрьмы мужики могли клюнуть по пьянке…

Я был по другую сторону баррикад - худой, высокий, симпатичный (это безоговорочно признавали все одноклассницы), но слишком застенчивый. Я не увлекался алкоголем, изредка мог покурить за компанию, но только табак. Про секс знал… впрочем, ничего не знал. И очень боялся, что однажды придётся жениться, а «бабам только одного и надо», как просвещал меня опытный уголовник Коля Сетка Рабица, сосед с тремя детьми и драчливой супругой Елизаветой. Благодаря ее стараниям Сетка Рабица часто ходил с подбитыми глазами, а то и с разбитым носом, который и так был с детства кривой, как трасса для горного слалома.

Первая постановка, где я принял участие, называлась «Золотые ключи или Новые приключения Буратино». Горбачевское время ознаменовалось демократическим дозволением компартии экспериментировать на театральных подмостках.  Параллельно я репетировал в спектаклях весьма новаторских: «Американский робот спасает Русалочку», «Хармс хохочет из-под мышки», «Дама сдавала в ГУЛАГ». К счастью, все эти перестроечные завихрения нашего сценариста Алексея К. не были воплощены на сцене. 

Но во фривольной интерпретации «Буратино» я с удовольствием играл деревянного мальчика, который нащупал разгадку золотых ключей, которые фонтанами били за нарисованным очагом в коморке папы Карло. За мной судорожно охотились лиса Алиса и ее подкаблучник Базилио. Кроме меня в студии парней не было, только девушки и никто из них не хотел быть котом. Папу Карло играла наша наставница, умнейшая женщина - бледная, сухопарая и в возрасте. А с котом дошло до ругани и ссоры. В конце концов, уговорили мою новую подружку нарядиться в шерстяной полосатый костюм с купированным хвостом. Спектакль выдержал два сезона, а к смелой начинающей актрисе приклеилось прозвище из 18 букв Лаптибадибабудайка. Очень уж она старалась, как можно страшнее выкрикивать кошачье заклинание «лаптибадибабудай». Надо сказать, это ей неизменно удавалось и случалось, что первые ряды дошколят рыдали в голос, а одна девочка как-то и вовсе сделала лужу от страха.

– У тебя есть собака? - спросила моя первая почти любовь и, не дав ответить, заявила, что она будет гулять со мной исключительно в обществе лабрадора с живописным именем Ван Гог. Обещала, что мы подружимся.

Удивительно, подумал я тогда, как в юности она была чрезвычайно напористая и энергичная, так и в 54 продолжает оставаться заводной штучкой. При своей полноте, как ни странно, она не выглядела отталкивающе, как в годы наших занятий в театралке. Прыщи куда-то делись, слава богу. Наверное, они раздражали более всего. И перхоть. Возможно, запах одеколона, она им не только обильно поливала череп, но и регулярно употребляла внутрь в годы борьбы правительства с повальным пьянством строителей коммунизма.

Спускаясь в метро, она повернулась и крикнула:

– Помнишь, как мы целовались на квартире у моей бабушки?

– Конечно, - ответил я. - Такое не забывается.

– Да? А имя мое забыл! Я уж не говорю про фамилию.

Она была права. Я в уме отчаянно перебирал женские имена, но уверенности не было ни в одном. Какое-то «ля» было в имени? Оля, Нэля, Галя, Валя… Гуля?

– Это нормально, Григорьев, это даже весело! До встречи! 

Лаптибадибабудайка помахала рукой в коричневой кожаной перчатке, а через мгновение исчезла в подземке. 

Мартовское солнце слепило глаза, отвыкшие за зиму от света. Я стоял и улыбался. Еще недавно меня посещали настойчивые мысли о суициде от одиночества и отсутствия стабильного заработка, а теперь хочется вопить во все горло от радости. Нестабильная психика рисовала радужные картины ближайшего будущего: первое свидание - поцелуй при встречи и такой же при прощании, второе свидание - к поцелуям добавляются крепкие, но нежные объятия на берегу озера, третье свидание - половой контакт у меня дома, в коттеджном поселке на берегу Волги, у нее при собаке не смогу, я и без собаки-то в 1989 году толком ничего не сумел.

– Как же ее зовут? И спросить не у кого, и у нее спрашивать стыдно…

Я шел на автобусную остановку, чтобы вернуться в деревню, и невольно стал вспоминать свои дополнительные имена. В школе большинство прозвищ дается, естественно, по фамилии или по внешности. Меня звали Гришей и Григорашем (какой-то мультик был про Григораша и девочки так меня ласково называли). Потом в 13 лет, когда у нормальных мальчиков начинают расти пенисы, у меня внезапно вырос огромный живот, и меня стали звать Бегемотом. Мама случайно узнала и стала меня жалеть, но я соврал, дескать, это не обидная кличка, а прекрасная литературная погремуха в честь Кота из романа Булгакова «Мастер и Маргарита». Мама не читала книгу, но больше ко мне не приставала. Через год живот также резко исчез, как и появился. Пропал и Бегемот. А в десятом классе ко мне намертво приклеилось прозвище Казанова, которое меня бесило невероятно. Благодаря сормовскому другу Питкину (на самом деле Кечаеву, Питкин персонаж некогда популярных английских кинокомедий) вскоре имя сократилось до Казана, что уже мне больше нравилось. Новеньким девушкам в тусовке я представлялся опытным туристом и поваром. 

– А особенно хорошо у меня получается плов в казане, в казанке, в казаночке…

Надо заметить, что я вообще никогда не ходил в турпоходы, не сплавлялся по бурным рекам и великолепно только чай в пакетиках завариваю. 

В армии, куда меня неожиданно занесло аж на шесть недель, мне сразу дали погоняло Блатной, так как комвзвода оказался моим соседом по микрорайону. В драмтеатре, где после изгнания из войск по причине хронического гастрита, я работал монтировщиком сцены пару-тройку лет, меня окрестили Ирокезом. Я ходил с белым гребнем на голове, чем, как ни странно, восхищал дворовых уркаганов, которые меня защищали от залетных хулиганов больше, чем своих моромоек. Урки называли меня Лободяй по фамилии второго мужа моей бабушки Лобода, чьей крови ни в моей маме, ни во мне с сестрой нет. В деревне, где я уже около года блаженно прожигаю остаток жизни, меня зовут Богема. 

– О мама миа, мама миа, мама миа, лет ми гоу!

Гриша, Григораш, Бегемот, Казанова, Казан, Блатной, Ирокез, Лободяй, Богема. Ну ничего так. Лучше, чем печальная история моего товарища Миронова. Он в школе бредил морями, начитавшись Сабатини и Верна. Очень просил одноклассников называть его исключительно Командором. Однако они не вняли настойчивым просьбам и до сих пор, а ему в этом году шваркнет 60 лет, называют его Прыщик.

2.

Первое свидание пролетело так быстро, что я уехал домой с чувством досады. Она рассказывала о себе с вдохновением и умолкала лишь во время затяжек вейпом. Ван Гог оказался довольно милой собакой, старик абсолютно был равнодушен к окружающим и не реагировал ни на бегающих детей, ни на других животных, которых в Автозаводском парке полно и не обязательно с хозяевами. Досадно мне было оттого, что она вежливо не дала мне взять ее за руку и со смехом увернулась, когда я на прощание попытался чмокнуть ее в щеку. Всего-то в щеку.

Ее нежелание целоваться я мог объяснить только тем, что у Лаптибадибабудайки недавно случился развод, бывший муж ушел к девице 20 лет от роду. К своей студентке.

– Он преподает в водной академии. В самом развратном вузе Нижнего, - пояснила моя подруга. - У меня дочка старше её, идиотки толстожопой.

С дочкой тоже не всё гладко. Одуванчику, как называют ее в семье, 35 лет и у нее только сейчас появился жених. 

– Каждый новый год она загадывала только одно: Господи, дай мне мужчину для брака. После чего сыпала пепел в бокал с шампанским и выпивала залпом. Но только прошлым летом Бог сжалился. Дал ей Виталия, приехавшего в Нижний из Лукоянова, отдаленного городка нашей области. 

– Хорошенький, смазливый, поет, как в оперетте. Моложе дочки на 8 лет, прикинь. В июне свадьба.

– Как здорово! Я обожаю свадьбы. Сам был женат четырежды.

– Здорово да не совсем. Он особенный.

– Инвалид?

– Вроде того. Он гей. Пассивный.

– Зачем же он женится?

– Любит Одуванчика. Обещает сделать мне внука. Так и говорит: «Клянусь, Юлия Викторовна, приложу все силы, чтобы Одуванчик забеременела!»

Юля! Ну, конечно. Юлька с Южного шоссе. Вот ведь память какая у меня паршивая стала.

– А она его любит?

– Разумеется. 

В деликатном вопросе зачатия ребёнка Юлия Викторовна принимала самое непосредственное участие. Виталий откровенно ей признался, что ему нужно время, чтобы привыкнуть к женскому организму, разобраться что и как, и главное куда. Она, добрая душа, немедленно занялась психологической подготовкой к его многообещающей супружеской жизни.

– Между прочим, это на самом деле тяжелая тема. Он любит, когда в него, так сказать. А сам в кого-либо засунуть не любит. Да и не пробовал с женщиной никогда. Поэтому я решила ускорить процесс. Показала ему кое-что.

– В смысле?

– Сплю я с ним. Тайно от дочери. Привыкает к сексу с дамой. Чисто тренировки, спорт.

– Уму не постижимо. 

– Я хочу, чтобы Одуванчик была счастлива и родила мне малыша. Что не так?

– Очень уж неожиданно. Он твой зять будущий.

– Осуждаешь?

– Нет. Просто поражен, необычная ситуация.

– Ты в Бога веруешь?

– Да. Я православный христианин. 

– Это хорошо. Давай сходим на Пасху в храм в Карповке?

– Давай.

– Помолимся о том, чтобы Одуванчик счастливо родила здоровое дитя. Нам нужны молитвы всех добрых христиан.

Вообще, мне странно считать себя добрым христианином. Я бываю в церкви редко, а длинные праздничные службы не смотрю даже по телевизору. 

Несмотря на то, что дед моей бабушки был священник и его отец с дедом тоже, моя бабушка к религии относилась скептически. Она верила, конечно, что Бог нас создал, читала новый завет и молитвослов, но мало чего там понимала. А попов не любила за то, что они «в бабских платьях, как куклы, ходят». Дед мой, тот самый Лобода, вовсе не говорил на такие темы, но всякую весну мы с ним ходили за куличами и яйцами, которые он окрашивал с помощью луковой шелухи в мерзкий коричневый цвет. Мне давно кажется, что к нелепой традиции типа ритуального пожирания куличей и яиц склонны люди менее всего сведущие о христианстве. 

Итак, до семи лет я не имел никакого мнения о религии, пока в первом классе как-то раз мой одноклассник Олег Шишков по прозвищу Шиш С Маслом не напугал меня по дороге из школы домой. Его еще первого сентября предупредила набожная в отличие от моей бабушка, что за каждую двойку Боженька (именно так выражался Шиш С Маслом) будет кидать с неба в голову камень. Чтобы лучше учился, пояснил товарищ. А шли мы мимо строящейся многоэтажки, везде были навалены кирпичи и пылил строительный мусор. 

– Камнем можно и убить, - сказал я.

– Он же не кирпичами пуляет! - ответил Шиш С Маслом. - Камушками, ну такими маленькими. Синяк будет и всё.

Подобные варварские методы воспитания, естественно, огорчали, хотя двоек у меня не было, я вообще был круглый отличник до 4 класса и имел похвальные листы за подписью директора школы. Однако Боженька мне категорически не понравился, кроме того, Олег не мог толком объяснить, где конкретно на небе живет Боженька и как он узнает кого из первоклассников нашей школы следует отоварить по голове и в какой день. Он что над нашим вторым микрорайоном постоянно проживает или наведывается по какому-то графику?

– Наверное, учителя жалуются по телефону, - предположил товарищ.

Дома я подробно рассказал маме про опасное могущественное существо, которое следит за моей успеваемостью и может в случае чего покалечить. Мама долго смеялась и сказала, что Боженьки нет и не было никогда. Она, к слову, в этом уверена до сих пор. 

3.

До Пасхи, которая в тот год выпала на пятое мая, мы встречались еще трижды. Дурацкую забаву не общаться по телефону отмели, как очевидную глупость. Я привык к тому, что Юлия Викторовна невероятно болтлива. В деревне я живу отшельником, соседи меня видят раз в неделю, когда езжу в город к маме. Теперь я делил время воскресного дня с ней и Лаптибадибабудайкой.

В конце апреля я познакомился с Одуванчиком. Она пришла с матерью и Ван Гогом, была немногословна.

Она красила длинные волосы в черный, джинсы и куртка имели тот же цвет. Ростом барышня была чуть выше родительницы. Кроме того, она была худая и лицом отнюдь не походила на Юлию Викторовну. 

– В отца пошла, он у нас был редкий дрищ, - заметила Лаптибадибабудайка.

Одуванчик после института успешно работала юристом в каком-то бюро, пробовала несколько раз покорять Москву, но ничего не выходило и она всегда возвращалась в родной дом и в то же самое бюро. Отца она не любила, а после скандала со студенткой и развода прекратила с ним любые отношения. 

– Вот, полюбуйся, тот самый Григорьев, который меня бросил, а я с ним познала первую любовь. Разбил мне сердце и забыл склеить.

Я сморщился от раздражения. Ну какая любовь у нас была, полудетский роман на фоне театральных декораций.

– Не преувеличивай, пожалуйста, - сказал я. 

– У мамы ваша фотография всегда с собой, - вставила Одуванчик. - Мам, покажи дяде Саше.

И она достала из сумки паспорт, а из него мою черно-белую карточку. Точно такую же, как в моем первом паспорте, который я получил в 1989 году. На обороте была надпись: «Навечно любимой». Паста выцвела, но слова читались хорошо, рука была моя.

– Блин, Юль! Ну мне 16 лет было всего. Прости уж подростка.

– Простила. Не переживай.

Мы зашли в пекарню у метро и выпили по чашке кофе. Женщины обсуждали свадьбу, кого пригласить, кому отказать. Я же думал о том, что тёща, обучающая нетрадиционного зятя традиционному сексу, достойна стать звездой какого-нибудь дневного телешоу. Другой вопрос, что она не согласится публично передавать уникальный опыт. Лаптибадибабудайка много лет работает завучем в престижном лицее. Секс с педерастом ей точно не простят и сразу же уволят. 

– На Пасху идем вчетвером. Молодые с нами хотят. Ты как? Не против, Григорьев?

– Отлично. Виталика вашего посмотрю. 

– Кстати, у него отец погиб на Донбассе. Воевал в 2022 году. Об этом он никому не говорил, даже друзьям. Давай на свадьбе сыграешь благородную роль его папы?

Я опешил. Конечно, небольшой театральный опыт за плечами давал мне уверенность, что справлюсь с задачей. Но подыгрывать пассивному гею? Наверняка такие же придут товарищи, напьются и полезут целоваться ко мне…

– Не ломайся, вспомни юность, выручай нас, всего один день побудишь Коркиным.

– Ну и фамилия.

– Поэтому Виталик ее решил сменить. Будет как мы, Любушкин.

– Смешно.

– Ничего смешного. 

– Я могу сыграть легкую обиду на сына, потому что… (Тут я нахмурил лицо) …никогда Коркины не стыдились своей фамилии!

– Не надо вот этого. Просто сидишь за столом и мало пьешь. Я пьянства не выношу. 

– Я трезвый не вынесу этого карнавала.

– Поэтому и разрешаю, но по чуть-чуть.

Мы расстались до светлого воскресения. До июня сто раз может все измениться, утешал себя я, отправляясь в гости к маме.

4.

До переезда в Павловку я снимал однокомнатную квартиру в старом доме, 1917 года постройки. В двух минутах ходьбы от драмтеатра. Убитая, с убогой мебелью, с отвратительной хозяйкой. Но мне очень нравилось место, самое сердце города. Кроме того, возможно, в моей клетушке, которая век назад была частью большой кубатуры жил поэт и писатель Анатолий Мариенгоф, близкий друг Сергея Есенина. За три года я написал в этой задрипанной коморке два десятка рассказов и начал работу над крупной повестью о Пушкине. Но однажды сумасшедшая 80-летняя старуха поменяла замок, лишив меня всей одежды, обуви, моей библиотеки, коллекции виниловых пластинок и винтажных аудиокассет, двух ноутбуков, проигрывателя с колонками, двух стереомагнитол из 90-х и двух альбомов почтовых марок. А главное - у нее остались все мои документы, включая оба паспорта, один заграничный. Требовала она ремонта и покупки новой мебели. Я был ошарашен наглостью и накатал заявление в полицию. Четыре месяца они искали ее, караулили, в конце концов, вернули мне пакет с документами и заявили, что бабка в неадеквате, обращайтесь в суд, прибавив, что суд скорее всего связываться с пенсионеркой не станет. Пойдут жалобы от нее, письма губернатору, обращения в СМИ, а это никому не нужно.

Ничего себе поворот, правда? Там имущество всё моё, больше у меня ничего нет. Один винил на миллион с лишним, марки на триста тысяч.

Я долго ждал, думал и в конце концов выследил ее. Она постоянно живет в Борском районе, а в городскую квартиру на улице Минина совершает набеги. На звонки, естественно, не отвечает.

И вот однажды я застал ее во дворе и попросил пусть в квартиру, чтобы мирно обсудить условия моей капитуляции.

С этой историей я и пришел в бюро к Одуванчику, пообещавшей помочь мне консультацией в знак признательности, что я выступлю на свадьбе отцом Коркиным.

– Продолжайте, дядя Саша, я сейчас организую кофе.

– Эта Шапокляк меня впускает к себе. Вся хата упакована под завязку антикваром. Барыга или сама, или муж ее покойный. Меня еще больше злость разобрала. И тогда я ее прижал слегка и сказал, что никогда ничего ей покупать не буду и лучше дождусь ее скорой смерти. Ну и ушел, грохнув дверью. Теперь она накатала на меня телегу в полицию.

– Свидетелей не было?

– Нет. 

– Тогда надо все отрицать, валить на то, что старая грыжа с ума сошла от жадности.

– Она хочет меня посадить. Написала, что я трогал ее гениталии.

– А вы трогали?

– Я ткнул пальцем в пупок, очень захотелось пощекотать ее, когда она стала угрожать мне своим братом. Ему тоже под 80 лет и он какой-то мент в отставке. Но типа со связями. Я и решил пощекотать бабку, мол, расслабься, карга, смешно тебя слушать.

– Пупок не гениталии.

– Разумеется. Но после пупка я случайно сунул руку под платье.

Одуванчик закрыла одной рукой лицо. Она и ужаснулась, и рассмеялась.

– Я пощекотал ей там.

– Влагалище?

– Губы. Или как это правильно называется. Самый верх.

– Пальцем?

– Четырьмя.

– Долго щекотали?

– С минуту. Второй рукой я держал ее за шею, она дергалась и хрипела.

– И как ощущения?

– Омерзительный поступок. Но я был на нервах, скоро год, как не могу вернуть имущество. Теперь вот в полицию вызывают. Я сказал, что в командировку уехал, вахтовик.

– Вы очень интересный мужчина. Мне мама рассказала про ваш рюкзак.

Я покосился на него, мой старенький красно-черный друг всегда со мной. Собственно, что в нем интересного? Нож складной, штопор, платок носовой, трусы, футболка, носки обычные и шерстяные, ножницы для ногтей, маска антиковидная, зажигалка, зарядное устройство, запасной мобильник на экстренный случай, фонарик.

– А ещё? - улыбнувшись, спросила Одуванчик. - Самое тяжелое.

– Десять томов Пушкина.

– Держу пари, на всей планете нет другого человека, кто бы всегда носил с собой собрание сочинений Александра Сергеевича.

– Полное, между прочим, 1949 года издания.

– Зачем?

– Я пишу повесть о Пушкине. Альтернативная история, но на подлинных источниках. Вкратце рассказать?

– Конечно.

– В 1837 году Пушкин убивает на дуэли Дантеса, его приемного отца  барона Геккерена, секунданта Даршиака, извозчика и кобылу. Получает пожизненное заключение на таинственном острове в Белом море, где и умирает. Царским указом публикация произведений Пушкина запрещена, все ранние издания изъяты из библиотек. Он навсегда под запретом. И вот в 1898 году его сыновья Александр и Григорий пытаются получить разрешение на создание музея отца и издание полного собрания сочинений к столетию со дня его рождения. Пушкин в России, по моей версии, никто. Исправить несправедливость - благородная цель детей. И, кстати, в вымышленной Москве вместо памятника Пушкину на Тверской стоит монумент поэту Кукольнику, автору дурацкой песни «Веселится и ликует весь народ». Ну и параллельная линия - деятельность в России тайного французского общества, называлось оно «Орден Мопса». 

– Обалдеть. Какой каторжный труд написать такую книгу?

– Думаю, лет пять уйдет. Я даже в деревне своей в магазин хожу с Пушкиным. Мало ли, прихватит по дороге, инсульт, скорая помощь, очнусь в больнице, а Александр Сергеевич со мной.

– Наверное настоящий писатель должен быть странным.

Как и настоящий юрист, про себя подумал я, выйти замуж за гея тоже поступок странного человека. 

Одуванчик подробно научила, как выстроить мою позицию в полиции, писать объяснение спокойным тоном, ни в коем случае не оскорблять Шапокляк и указать на ее нестабильную психику, приведя три-четыре примера из истории общения.

– Ну и больше никакие губы ей при встрече не щекочите. Даже те, что вмонтированы в ее безумную голову.

– Обещаю. Кстати, мой предок Нефедьев продал в середине 17 века предку Пушкина лес-лучинник. Мы были соседи с Пушкиными, все документы есть в архиве Арзамаса. Как думаешь, если я подам в суд, есть шансы оспорить сделку? Есть мнение, что цена была умышленно занижена, Пушкин обманул моего родственника по маминой линии.

– У кого есть мнение?

– Пока только у меня.

– Прогремите на всю страну с таким иском, слава обеспечена, но шансов отжать лес равны нулю. Но пиар эффектный, бесспорно! Перед выходом книги запустите. Как она будет называться?

– «Пир духа». 

– Нам с мамой по экземпляру с автографом, пожалуйста.

Покидал бюро в хорошем настроении. Через неделю мы должны были вместе с семьей Лаптибадибабудайки отстоять пасхальную службу. Я отложил на время страстной работу над повестью и ежедневно читал новый завет. 

Я искренне молился, как уж умею, чтобы Одуванчик забеременела.

5.

Спустя год с тех событий, год не принесший мне ни стабильных денег, ни новой книги, ни возврата имущества, а только долги и ухудшение зрения, я продолжаю жить замкнуто среди коттеджей, населенных счастливыми семьями. Иногда мне пишет Лаптибадибабудайка. С некоторых пор мы прекратили прогулки, Ван Гог скончался от цирроза печени. Но не только в этом дело. У нее пополнение в семье. С разницей в два месяца они с Одуванчиком родили по мальчику от Любушкина, бывшего Коркина. Виталик исправился и бросил свои богопротивные занятия с мужчинами определенного рода. Даже длинные волосы состриг и больше не красит ногти.

– В школе пришлось наврать, что ты отец ребёнка. Показала совместные фотографии из парка. Говорят, если тебе зубы вставить и бороду сбрить, то ты красавчик будешь.

– Не буду.

Так что, теперь гуляют Любушкины счастливой большой семьей из пяти человек и я там точно лишний. Впрочем, на годовщину свадьбы мне, как Коркину-старшему, придется приехать, я обещал. 

А про Лаптибадибабудайку даже писали в новостях. Редчайшее событие, удачные роды после пятидесяти. 

Вот, что значит сила молитвы доброго христианина.