Мама Лизы была единственной женщиной в посёлке с длинными, густыми, чёрными волосами. Они спадали ей на спину, как шёлковый водопад, мягко переливаясь в солнечном свете. Когда мама мыла их, они становились ещё гуще, тяжелее, будто на плечи ложилась тень чёрной грозы. Шестилетняя Лиза обожала эти волосы – трогала их перед сном, заплетала косички с ленточками и гладила, словно гладит чёрную кошку.
У самой Лизы волосы были такими же - черненькими, мягкими, как пух. Мама подкрашивала их хной с басмой, чтобы оттенок был ровный, густой, насыщенный. Себе покупала стойкую краску в облезлом магазине у станции, где продавались просроченные продукты, дёшево, зато нужного цвета.
– Мам, – спросила Лиза однажды, глядя, как на улице мимо них проходят соседки с соломенными волосами, – а почему у всех тёть волосы светлые, а у нас чёрные?
Мама остановилась, наклонилась, поцеловала дочку в лоб и, глядя в небо, будто вспоминая что-то далёкое, сказала:
– Потому что мы особенные, Лизонька.
Лиза улыбнулась. Быть особенной с мамой – это было как носить обручальное кольцо из стекляшек. Оно ничего не значило, но сердце прыгало от гордости.
Но однажды мама принесла домой странный белый пакет.
– Лизонька... – сказала она, ставя на стол флаконы, тюбики и шуршащие фольгированные свёртки. – Я хочу стать светленькой. Как все.
Девочка застыла. Будто в комнате погас свет. Будто время остановилось, а звуки исчезли. Потом резко вскочила, вцепилась в мамину юбку, вжимаясь лбом в её бедро:
– Нет! Не надо! Ты же красивая такая, мамочка! Не делай этого!
Слёзы заблестели у неё на щеках. Она дрожала всем телом, словно промёрзла.
Мама присела, обняла дочку, гладила по голове, по маленьким плечикам.
– Ты у меня будешь одна такая – черненькая особенная. И уникальная. А я... ну, просто хочется перемен.
Лиза не хотела быть уникальной одна. Ей нужно было, чтобы мама была с ней – одинаковой. Чтобы волосы были как у мамы, запах, косички, ритуалы – всё.
В посёлке не было парикмахерской. Женщины красились в заброшенной комнате старого общежития. Там стояло облезлое зеркало, грязное кресло и пахло сыростью и химией.
– Мам, – шептала Лиза перед сном, – ты не пойдёшь туда?
– Нет, нет, спи. Я с тобой. Всё хорошо.
Мама сделала вид, словно забыла об осветлении. Они ходили к соседкам. Смеялись, пели старые песни. Лиза держалась ближе к маме, заглядывала ей в глаза, искала подтверждение, что всё в порядке.
А на третью ночь Лиза крепко уснула. Как будто провалилась в вязкий мёд. Во сне слышала голос мамы, как будто далёкий, и шуршание платья...
Мама проснулась в час ночи. Надела своё свадебное платье – белое, с фатой и тонкими кружевными перчатками. Оно пахло временем, как старый сундук с письмами, – нафталином, сухими цветами и мечтой. Сердце её колотилось. В одной руке – пакет с осветлителем, в другой - коробка конфет для Натальи.
За окном – только что прошёл дождь. Воздух был тяжёлый, влажный, с запахом мокрых досок и травы. Мама оглянулась на дом, на тёмное окошко детской, где мирно спала Лиза, и пошла.
В комнате общежития светила старая лампа – тускло, с перебоями, как умирающая звезда. Наталья ждала её и завязала волосы в пучок и заодно приготовила смесь: голубая паста в миске пузырилась и едко пахла. Послышалось шипение смеси, словно ведьма смешивала зелье.
– Ну что, готова? – спросила она, усмехнувшись.
– Начинай, пока я не передумала, – ответила мама, присаживаясь, поправляя подол платья.
Они еле втиснулись – в пышном платье было тесно. Наталья подвинуло дополнительное кресло, мама села, закусив губу, закрыла глаза.
Лиза проснулась от жажды. Она сразу заметила: в коридоре нет маминых тапочек. С ужасом на глазах побежала в спальню мамы и не обнаружила ни мамы и баночек и осветлителей на тумбе.
– Мама? – крикнула она.
Ответа не было.
И тогда Лиза, в ночной рубашке, босиком, побежала через двор, по влажной траве, к общежитию. На лестнице – запах химии. Терпкий, тошнотворный, как жжение в носу.
Дверь была приоткрыта. Лампа внутри светила желтоватым цветом. Лиза вошла – тихо, как мышонок.
– Заходи, садись, не бойся, – сказала Наталья, увидев едва живую Лизу на пороге.
Девочка застыла в дверях. Перед ней, в свете лампы, сидела мама – в ослепительном белом платье, как невеста, вся покрытая белой пеной. Чёрные волосы уже не были чёрными – их будто сжигал снег.
– Лиза? – мама обернулась. – Ты почему не спишь? Ты думала, я не решусь? Запомни, если я решилась, меня уже не остановить!
– Я думала... ты попозже решишься... – выдавила Лиза. Голос ее был еле слышен.
Наталья продолжала наносить смесь кисточкой на волосы мамы. Каждый мазок сопровождался зловещим хрустом не до конца растворившегося порошка и шуршанием фольги, в которую тщательно заворачивались пряди. Запах краски, едкий и вездесущий, обволакивал маму со всех сторон, проникая не только в нос, но, казалось, заполняя легкие, становясь частью ее самой.
Мама вновь закрыла лицо ладонями, и ее губы дрожали. В этом дрожании читалась не только физическая боль от агрессивного химического воздействия, но и сложное внутреннее состояние. Казалось, она испытывала странное, почти мазохистское удовольствие – словно химия, просачиваясь в ее кровь, с каждой секундой уносила ее всё дальше и дальше от дочери, от прежней себя. Ее дыхание стало хриплым, будто она вдыхала не просто краску, а новый образ – чужой, светлый, не-мамин. Образ, который обещал освобождение или, по крайней мере, радикальные перемены.
А вот для Лизы происходящее было пыткой. Она сидела, цепенея, чувствуя, как горечь наполняет рот, а слезы обжигают глаза. Ей отчаянно хотелось подбежать, оторвать эту фольгу, промыть волосы матери, вернуть ей прежний, родной черный цвет. Но она не могла. Бессилие сковывало, оставляя лишь наблюдать за тем, как мать растворяется в этом химическом тумане.
– Почти всё, – деловито произнесла Наталья, надевая на голову мамы полиэтиленовый пакет. – Пускай осветляется!
Под пакетом мама почувствовала легкое тепло. Это тепло было не просто физическим ощущением; оно было предвестником надежды. В этот момент жидкая смесь под пленкой, казалось, вот-вот вытечет и попадет ей на глаза, вызывая необъяснимое и волнительное чувство. Словно не ее черные волосы осветлялись, а ее жизнь становилась краше и лучше. Что-то новое входило в ее мир, разрушая старые рамки. Это были перемены – долгожданные, желанные!
Пройдя необходимое количество времени, соседка приступила снимать пакеты с головы мамы и фольгу прямо у раковины. Лиза затаила дыхание. Мокрые волосы у мамы были тёмными. Её сердце затрепетало: «А вдруг всё осталось?»
Но когда мама села сушить волосы, правда открылась. Чёрного больше не было. Всё — светлое, бледное, будто волосы побелели от страха.
Мама встала, посмотрела на себя в зеркало, потом на Лизу.
— Ну как я тебе?
Девочка хотела сказать «красивая», но упала на колени и зарыдала, уткнувшись в подол свадебного платья.
— Ты обманула... — всхлипывала она. — Зачем...
Мама хотела ее успокоить, но Лиза упала на пол и стала выть. Женщины оторопели и не знали как ее успокоить.
– Если будешь капризничать и не успокоишься, – усмехнулась Наталья, – я подкрашу все твои волосы, деточка! Вот, гляди. – Она показала открытый пакетик с голубым порошком. – Прямо у корней! Даже не посмотрю на стереотип, что детей нельзя красить!
– Она может такое сделать, Лизонька! – кивнула мама и нахмурила брови.
В комнате наконец настала тишина. Лиза поднялась и надула губки. Мама крепко обняла Лизу, прижимая ее к себе.
– Послушай, я всё равно твоя мама. Какая бы я ни была. Понимаешь? – успокаивала мама. Дочка, все еще всхлипывая, неуверенно кивнула.– Ты теперь особенная, Лизонька. Единственная черненькая. Праздник у нас. И у тебя тоже.
Казалось, именно эта "особенность" и стала причиной горя Лизы.
– Но... ты была моя... – заикалась девочка, шмыгая носом, пытаясь выразить свою растерянность от маминых перемен.
Чтобы скрасить неловкость, Наталья предложила ей потрясающую идею:
– Я могу подкрасить часть твоих волос, чтобы ты была немного похожа на маму!
Глаза Лизы, еще минуту назад красные от слез, загорелись. Она вытерла слезы и кивнула головой, соглашаясь.
Соседка собрала ее волосы вверх и опустила часть прядей вперед, чтобы не задеть остальные. Затем аккуратно нанесла смеси на волосы, удерживая фольгой. Резкий запах осветлителя ударил в носик Лизы, но ее личико не скривилось, а наоборот, с восхищением стало ждать чуда. Когда темные толстые пряди посветлели до почти белого оттенка, смесь тут же смыли. Теперь внешность у девочки заметно изменилось. Какая то изюминка добавилась.
Но на этом волшебство не закончилось. Наталья достала своё старое свадебное платье – пожелтевшее от времени, но так похожее на мамино! Лиза подпрыгнула на месте от радости. Долго же соседка помогала Лизе натянуть наряд: подгибала по длине, закрепляла, подтыкала булавками, чтобы платье идеально сидело на маленькой фигурке.
– А хочешь еще, я тебе сделаю прекрасную прическу? – предложила Наталья, у девочки загорелись глаза.
Ловким взмахом рук Натальи, на голове у Лизы красовалась вечерняя прическа в виде изящного бутона, а осветленные пряди, словно солнечные лучи, обрамляли ее милое личико спереди. После такой щедрости и внимания соседка Наталья уже не казалась для девочки строгой "ведьмой", а превратилась в настоящую добрую "фею", которая преобразила ее и превратила в настоящую принцессу.
– Ну вот, теперь у нас две невесты, – вымолвила довольным тоном Наталья.
Лиза впервые за долгое время улыбнулась – искренне, по-настоящему.
– Ты можешь, Лизонька, приходить ко мне и я буду наводить тебе красоту. Все таки мы, женщины! – добавила доброжелательны тоном соседка. – Ты же не мальчик! Будешь ходить с красивой прической.
– Слушай ее, доченька, она отлично умеет, как видишь, делать прически! – Мама подмигнула ей. – Держись за нее! Она не монстр все таки!
После этой ночи соседка Наталья и девочка Лиза стали приятельницами.
Но на этом преображения не закончились. Поддавшись новому имиджу, мама попросила соседку покрасить и ее тело. Соседка, видя искры в глазах мамы и не раздумывая, взяла кисточку и нанесла смесь на кожу шеи и декольте. Едва кисточка коснулась кожи, по телу прошел холодок, за которым вскоре последовало ощутимое жжение.
Девочка, Лиза, тоже попросила сделать ей то же самое. Мама кивнула соседке, и та нанесла осветляющую смесь и на кожу ребенка. Жжение было общим для обеих, и хотя было сильно желание почесаться, оно было терпимым.
Через несколько минут Наталья смыла смесь с кожи мамы и девочки. Ощущение было сродни легкому облегчению. Кожа на обработанных участках заметно поменяла оттенок: стала светлой и местами приобрела нежный розоватый оттенок.
Они пошли на общую кухню – отпраздновать. У Натальи был пирог, конфеты и чай. После нового преображения Лиза уплетала пирог с довольным видом и постоянно улыбалась. Восхищено смотрела на маму, радуясь ее новому облику. Она уже не была мамой – она была другой женщиной, красивой и ухоженной.
Вечером они танцевали. Мама кружила Лизу по кухне, платье шуршало, конфеты рассыпались по полу. Они смеялись, обнимались. Настолько была довольна и воодушевлена дочка, что от радости также как и мама хотела приподнять ее, но та отдернула руки от себя и сказала:
– Нет, доченька, так нельзя! Это слишком тяжело будет для тебя!
Лиза не обиделась, она кружилась вокруг нее и прыгала, пританцовывая в своем новом платье. И так всю ночь они провели вместе, танцуя и смеясь, что от усталости они садились на пол, где весело обсуждали прошлые воспоминания и без конца шутили.
Дома, уже в ночных рубашках, Лиза прошептала:
– Мам... можно я с тобой посплю?
– Конечно, зайка.
Она уткнулась в мамины светлые волосы. Запах был другой – осветлитель, шампунь, чужое. Но сердце под щекой билось всё так же: родное. Мамино.
И в этой тишине, среди шороха постели, тепла и нового запаха, они проспали до самого вечера.
Обе – особенные. Только теперь – по-разному.
Продолжение