Красная Шапочка обрела богатую жизнь в искусстве Нового времени и современности (в литературе, кино, музыке, телевидении, мультипликации). Только в России с XVIII по XXI век ее издавали более ста раз в различных вариациях перевода и сюжета. Однако по пути к общемировой известности сказка растеряла первоначальный смысл, исторические корни ушли в тень. Её знают все, но понимают очень по-разному. Тем ни менее, восстановить исторические корни «Красной Шапочки» не так уж трудно.
АНТОН МЕРЖИЕВСКИЙ
Немного об источниках и методологии
Сказке о «Красной Шапочке» парадоксальным образом не повезло из-за популярности. Ее записали, а, значит, начали литературно обрабатывать слишком рано. Считается, что первым был Шарль Перро, в сборнике «Сказки матушки Гусыни» (1697). Но Перро при составлении сборника сам опирался на итальянские издания Джамбаттисты Базиле «Сказка сказок, или Забава для малых ребят» (он же «Пентамерон») (изд. 1634-1636) и Джованни Страпаролы «Приятные ночи» (изд. 1550-1553). В целом же сказка про девочку, которую погубил Оборотень, была широко распространена и записывалась в романской Европе (Италия, Франция, Швейцария) и смежных областях со Средневековья (если верить Википедии, то в Тироле – в XIV веке была уже записана).
Литературные веяния, господствовавшие в период литературной обработки Красной Шапочки, эпоху Возрождения в Италии и период барокко во Франции, не могли не оказать на сказку самого серьезного стилистического и даже сюжетного влияния (в чем конкретно – будет рассмотрено ниже).
В Германии в начале XIX века Братья Гримм, которые были не только собирателями и обработчиками фольклора, но и выдающимися филологами, частично избавили сказку от барочных привнесений, вернули ей некоторые исконные черты и общую атмосферу ужаса (в готическом преломлении). В свою очередь, Гриммы добавили в произведение хэппи-энд, соответствующих персонажей – дровосеков-спасителей, а также непременное для XIX века морализаторство.
Только в первой половине XX века, благодаря работам В.Я Проппа[1] у исследователей появился инструмент, с помощью которого стало возможно адекватно исследовать и анализировать произведения сказочного фольклора. Попробуем применить этот инструмент к Красной Шапочке.
Мужское и женское
Любая фольклорная сказка – художественное воспроизведение ритуала инициации, чаще всего успешной (что надо делать), иногда – неуспешной (что не надо делать, что было сделано неправильно, какие запреты обрядового характера нарушены). Красная Шапочка разумеется, не исключение. Её особенностью является то, что она воспроизводит обряд женской (девичей), а не мужской (юношеской) инициации.
Подавляющее большинство сказок, доживших до нашего времени, рассказывают о мужской инициации: возрастной – она же почти всегда свадебная, или «шаманской» - она может совпадать с возрастной, но не обязательно. В первом случае герой доказывает своё право на женитьбу и наследование, во втором – демонстрирует свою магическую состоятельность. Обозначим такие сказки как «мужские».
Почему «мужские сказки» составляют огромное большинство – отдельный вопрос. Причины, скорее всего, в том, что большинство собирателей, историков, этнографов и литераторов, интересовавшихся фольклором, были мужчинами (причем так повелось еще со времен Античности и Древнего Востока). Соответственно, «мужские сказки» были им интереснее, а, главное, доступнее, поскольку женщины до своих сказок посторонних мужиков просто не допускали.
Сказки о мужской инициации обычно совмещают возрастные и свадебные ритуалы. Они не образуют последовательность, но воплощаются в одном и том же сюжете. В сказках о женской инициации (обозначим их «женские сказки») блок взросления (полового созревания, достижения менархе) и свадебный блок обычно сюжетно разделены, а если соединены, то в поздние времена и чисто механически. Примеры сказок первого блока: Крошечка-Хаврошечка, Морозко, Красная Шапочка. Второго - сказки типа Спящая Красавица, Белоснежка, Сказка о мертвой царевне, отчасти Золушка.
В «женских сказках» первого блока роль инициатора играет здравствующая старшая родственница по женской линии, Мать (как в Красной Шапочке). Если же сказка бытует в эпоху, когда ее ритуальная суть уже неактуальна, забылась, и действия испытателя воспринимаются как жестокость, то появляется «объяснительная» фигура злой мачехи. Само испытание состоит в правильном исполнении обряда почитания первопредка по женской линии, испытателя (в Красной Шапочке – Бабушки).
В «женских сказках» второго, свадебного блока потенциальная невеста играет пассивную роль. Она переживает временную смерть и новое рождение, (как и персонаж «мужской сказки»), но не связанные с ними испытания. Все испытания ложатся на плечи героя, условного принца. Почему так?
Дело в том, что протагонист мужской сказки о становлении преодолевает препятствия, чтобы заслужить право жениться, стать полноправным членом общества; его предсвадебные испытания имеют опасный магический характер. Героиня же перед свадьбой испытаний не проходит, поскольку право на замужество она уже подтвердила на предыдущей стадии, отдельно пройдя возрастную инициацию. Дальше от нее ничего не зависит. Все женские испытания отнесены на период достижения пубертата и никак не связаны с будущим женихом. Тут действительно очень опасно (не с физиологической или психологической стороны, но, как и положено, с сугубо магической), можно не справиться и погибнуть. После же успешного прохождения испытаний, в свадебном сюжете для героини возможна только временная смерть и новое рождение, которые зависят исключительно от жениха (принц будит Спящую Красавицу, оживляет Мертвую Царевну, отыскивает Золушку).
Незадавшийся обряд
В контексте «женских сказок» Красная Шапочка представляет собой повествование о неудачной женской (девичей) возрастной инициации. В этом моменте очевидна магическая символика красного цвета, который важнее предмета (у Шарля Перро и следующих ему иллюстраторов, мультипликаторов и др., фигурирует не шапочка, а плащ с капюшоном), лишь бы сам предмет имел непосредственное отношение к персонажу. Подобно тому, как золотой цвет в сказках указывает на потустороннюю природу (золотое перо, яблоко, Золотое Царство и Золотой Век, в конце концов), красное указывает на кровь, в данном случае на менархе, запускающее событие в сюжете.
Какова же суть проговариваемого сказкой обряда?
Первое, что мы видим, семье Красной Шапочки нет мужчин. Вернее, они не упоминаются, поскольку никакой роли в девичей инициации не играют, данный ритуал - сугубо женское дело. Представлена только принципиальная для развертывания сюжета нисходящая женская линия: Бабушка-Мать-Дочка.
Бабушка – представитель старшего поколения, женский предок - почему-то живет в лесу (или за лесом), отдельно от семьи. Лес в сказках стандартно представляет локацию, где находится вход в потусторонний мир, мир мертвых. В силу этой особенности, лес – пространство, где происходят встречи испытуемого с потусторонними существами: испытателями, дарителями, губителями (зачастую, это одно и то же существо).
Можно сделать вывод, что Бабушка – почивший женский предок (первопредок), который должен провести испытание и засвидетельствовать инициацию внучки. Это подтверждает характер пищи, которую героиня должна поднести бабушке. В зависимости от конкретного региона, вид подношения широко варьируется: рыба, сыр, масло, - все эти продукты использовались в разных местах в разное время в качестве поминальных подношений. Фигурируют хлеб и вино - поминальная пища, воспроизведенная в таинстве причастия. В русских вариантах популярны пирожки – то же традиционная еда поминок.
Прежде чем отправиться в путь, Красная Шапочка получает от Матери сакральные ритуально-магические запреты. Их два: не разговаривать со встречными (вероятно, вообще не разговаривать) и не сходить с тропы (пути). Когда дело касается потустороннего мира, запрет сходить с тропы (пути) - широко распространенный фольклорный мотив[2]. Оба ритуальных запрета героиня, естественно, нарушает.
Для начала Красная Шапочка вступает в разговор с кем-то, в ком не узнает Волка. В ходе разговора Волк (а слушатель/читатель понимает, что это Волк-Оборотень[3], поэтому Шапочка его и не узнала) выведывает цель пути девочки. Но вот что странно: Волк не нападает на героиню немедленно, направляя длинным окольным (и, вероятно, неправильным в сакральном смысле) путем, а сам следует коротким путем к Бабушке. Свернув с прямого (короткого, ритуально правильного) пути, Красная Шапочка нарушает второй материнский сакральный запрет.
Волк прибегает к дому бабушки первым. Он обманом, скорее всего, прикинувшись внучкой и сымитировав ее голос (Оборотень!), проникает в дом, убивает Бабушку и готовит из нее угощение. Далее Волк принимает облик Бабушки и, когда наконец-то Шапочка приходит в домик, угощает героиню ужасным блюдом, они вместе съедают старушку. Мотив ритуального каннибализма (причем на исторической стадии, когда он уже отвергается) здесь налицо, но это отдельная большая тема. Вероятно, Волк потому и не съел Красную Шапочку сразу, что ему зачем-то нужно привлечь девочку к ритуальному каннибализму.
Теперь приходит время для одной из самых жутких сказочных хоррор-сцен в мировом фольклоре. Оборотень начинает постепенно и последовательно превращаться в Волка на глазах у Шапочки, которая цепенеет и находится в полной беспомощности (из-за еды?). Следует знаменитый диалог, передающий ужас ситуации и Красной Шапочки.
В изложении братьев Гримм в полную силу работает «сумрачный германский гений»: они вернули сказке незабываемый и неповторимый характер неотвратимого ужаса, утраченный в эпоху легкомысленного барокко.
В итоге наступает закономерное наказание за нарушение ритуальных запретов - Волк набрасывается на Красную Шапочку и съедает ее. Инициация не пройдена, и обряд заканчивается трагически.
А в чем мораль?
В некоторых, очевидно поздних вариациях сюжета вместо совместного поедания Бабушки Красная Шапочка раздевается и ложится к Оборотню в кровать, и уже там происходит обращение в Волка и знаменитый диалог.
Моралисты XVI-XIX веков трактовали этот привнесенный эпизод как символическую потерю невинности, да и в наше время подобные толкования встречаются. Указанное добавление, однако, полностью в духе фривольности эпохи «Декамерона» Боккаччо и распущенности периода барокко во Франции, о чем говорилось вначале. Фольклорной сказке символизм действия неведом. Если бы речь шла о потере невинности, об этом было бы прямо сказано, без экивоков, характерных для ханжеской морали.
Кроме того, о «падении» Красной Шапочки речь не может идти в принципе, ведь она ложится в постель, как она думает, к Бабушке. Говорить здесь о сексуальном подтексте можно только в дискурсе позднесредневековых и нововременных фабльо и плутовских рассказов, но никак не в контексте фольклорной сказки. Важно другое: потеря Красной Шапочкой невинности с Волком – явно избыточная мотивация ее гибели, что сразу указывает на позднюю вставку, когда ритуальный характер сказочного повествования перестал быть актуальным и понятным. Само по себе нарушение магических запретов – более, чем достаточная причина для наказания.
Итак, перед нами логичный сюжет, укладывающийся в ритуально-обрядовую действительность «женской сказки». Девочка, достигнув менархе, должна пройти инициацию взросления, полового созревания. Мать дает ей инвентарь для подношения женскому первопредку – Бабушке, - и налагает сакральные запреты. По дороге через лес (лимес между миром живых и мертвых, потусторонних) девочка встречает неузнанного Оборотня и нарушает оба запрета. В результате вместо женского первопредка героиня приходит к Оборотню, который кормит Шапочку запретной пищей и уничтожает её. Мораль тут исключительно в области магической и ритуальной:
Слушайтесь, дети, Маму!
******************************************************************************************
[1] В.Я. Пропп. Морфология сказки. 1928; Исторические корни волшебной сказки. 1946
[2] Как и родственный ему запрет оборачиваться (ср. сюжеты об Орфее, дочерях Лота и пр.)
[3] А. Ю. Мельников. Сказка про Красную Шапочку: три века заблуждений // Оборотни и оборотничество: стратегии описания и интерпретации. Материалы международной конференции (Москва, РАНХиГС, 11-12 декабря 2015)