Попытка уложить спать мою четырёхлетнюю дочь превращается в битву характеров. Кто кого.
Шёл второй час укладывания. Все приёмы были использованы. Жанна сидела на кровати с прямой спинкой, взгляд свежий, незамутнённый желанием спать. Все любимые игрушки — клоун Федот, обезьянка Чича — лежали на подушке, по легенде в глубоком сне. Даже большую куклу Наташу затащили в кровать. Не сработало. «Не хочу», «не буду». Терпение закипало внутри, доводы, почему нужно спать, закончились. Начинала потихоньку выходить из себя. Пыталась обратиться к «помощи друга», то бишь мужа, сидевшего на кухне и безмятежно пившего чай. Но он лишь пожал плечами, как бы говоря: «А я-то тем более не смогу».
И тут вдруг Жанна говорит: «И вообще, я уйду к другой доброй маме».
Ну вот, шарик внутри лопнул, и реакция вулканообразования запустилась.
Я сказала: «Да, если ты считаешь, что так будет лучше, не будем откладывать».
Схватила её детсадовский рюкзачок и стала складывать вещи, параллельно спрашивая: «Блокнотик тебе понадобится? Заколки положить?»
Жанна начала как-то реже моргать, выпучивая свои большие и без того глаза всё больше и больше.
Я же носилась по комнате, активно собирая вещички.
— За зимними вещами, наверное, позже с новой мамой зайдёте?
— Куклу Наташу потом заберёшь или её в садик отдать?
У Жанны предательски задрожала нижняя губка. С кухни принесла кусочек хлебушка и сыра: «Это на первое время», — и положила в рюкзак. Муж вопросительно посмотрел на меня, но ничего не сказал. На клочке бумаги написала наш телефон и адрес и со словами: «Если тебе дадут телефон, позвони и сообщи, как устроилась. А если нет — то когда подрастёшь и осилишь грамоту, напиши нам с папой письмо».
Быстро её одела, положила в кармашек сарафана записку, дала в руки рюкзак и стала подпихивать к двери. Муж молча смотрел, не говоря ни слова. Жанна попыталась посмотреть на него жалобно, но он уткнулся в чашку, буквально погрузив лицо в чай. И вот я открыла дверь. Внутри всё дрожит, самой страшно, но виду не подаю. Бодреньким голосом говорю: «Жанночка, в добрый путь. Вспоминай нас с папой. Мы будем очень скучать, так как очень любим тебя».
И тут Жанна зарыдала, обняла меня за ноги с такой силой, что я не могла её отцепить.
— А-а-а… и я ва-ва-вас оооочеееень люблю!
— Ну так, Жанночка, может, пойдёшь спать?
— Да, хочу спать.
Слёзы моментально высохли. Она побежала в комнату, стала шустро разбирать рюкзачок, раскладывать свои вещички. Хлебушек с сыром почему-то положила на тумбочку — видимо, опасаясь, что ситуация ещё может измениться в худшую сторону. Быстренько разделась, легла на бочок между Чичей и Федотом и через пять минут уже спала.
Когда я зашла на кухню, муж покачал головой и хотел что-то, видимо осуждающее, сказать, но, увидев записку в моих руках с телефоном и нашим адресом, быстренько ретировался из кухни, предварительно помыв чашку. Почувствовал, что настроена я сегодня решительно, и одно неосторожное слово — и записка перекочует ему в руки, и будет он отправлен по проторённой дороге, в другую семью. Чувствую, что тоже побежал в спальню и лёг на бочок.
Я сварила себе какао, открыла интереснейшую книгу про лондонского патологоанатома, который провёл 20 тысяч вскрытий, и углубилась в чтение. Наконец в дом пришла тишина.