Сегодня я говорю о человеке, которого знают даже те, кто его никогда не слушал. О личности, вокруг которой не так давно бушевала ненависть, хайп, обожание и полное отсутствие здравого смысла. Да, речь об Алишере Тагирове, больше известном как Моргенштерн.
Я не стану разбирать его клипы по кадрам, пересказывать скандалы или цитировать его «творчество». Это уже сделали миллионы. Я хочу поговорить о другом: о том, почему он стал таким, как он работает на психику подростков и что за этим стоит.
Пусть это будет попытка понять через призму психологии, семьи, культуры и болезней, которые мы давно перестали называть своими именами.
Детство
Алишер родился в Уфе в 1998 году. Его отец, по словам самого Алишера, был бизнесменом, занимался торговлей продуктами нефтепереработки, одновременно возглавлял федерацию тяжелой атлетики. Звучит как герой 90-х: спортсмен, делец, человек с влиянием. А в реальности – алкогольная зависимость, несколько семей, дети, которых он не видел. Умер от цирроза печени.
Мать – Марина Моргенштерн (отсюда и псевдоним). Владела сетью флористических салонов, работавших на госзаказах. Потом она резко закрыла бизнес, почему – неизвестно.
Алишер рос в этой среде, с одной стороны – с деньгами, комфортом, возможностями. С другой – без настоящего отца и с требовательной бескомпромиссной матерью, которая требовала учиться, ограничивала в деньгах, заставила поступить в педагогический институт по квоте. Не потому, что он хотел стать учителем, а потому что она так сказала. Это классическая нарциссическая травма: ребенок не личность, а инструмент реализации чужих амбиций.
Он рано начал подрабатывать – мыл машины, раздавал рекламу. Не из-за бедности, а из желания что-то сделать по-своему, обрести хоть какую-то свободу. Это был своеобразный бунт.
Как рождается антигерой?
Первый взрыв произошел, когда его выгнали из института. Он объявил, что умрет в нищете, потом купил дорогую бутылку коньяка, разбил ее у ворот вуза, бегал с криками, что у него все хорошо. Подъехал на дорогой машине.
В этот момент он впервые осознал силу эпатажа. Он понял: неважно, что ты делаешь, важно чтобы тебя заметили.
Он не делал себя с нуля, ведь у него были деньги, связи, техническая база. Его первый клип – примитивный, наивный – был снят еще до славы. Он пробовал, экспериментировал, учился. А потом создал шоу Easy D, где пародировал других рэперов. Именно там он понял главное: можно быть хуже, но громче – и победить.
Формула успеха: чем хуже, тем лучше
Моргенштерн строил не карьеру, а бренд, который базируется не на таланте, голосе или глубоких текстах. Его основа – вызов максимально сильных эмоций. Самый простой путь – крушить авторитеты, смешивать с дерьмом все, что дорого консервативно настроенным людям. И ты сразу становишься кумиром отморозков, которых достаточно, чтобы купаться в лучах славы.
Деньги, женщины, наркотики, пренебрежение законом – все это готовые образы, вытащенные из старых клише американского хип-хопа 90-х. Только без глубины, без социального контекста, без протеста против системы. Просто ради зрелища.
Почему это работает?
Потому что целевая аудитория – подростки. А подростки в возрасте 12-18 лет проходят через пубертатный кризис: они отделяются от родителей, обесценивают их, начинают бунтовать. И главный принцип этого периода – делать все наоборот.
Моргенштерн – идеальный символ такого бунта. Он предлагает не альтернативу, а предлагает отказ от морали, закона, здравого смысла. И делает это с размахом, как будто это и есть настоящий успех.
Что он транслирует? Нарциссизм и пустота
Его клипы – это не музыка, а самые настоящие психологические установки. Возьмите клип «Новая волна». Там написано: «Мы не призываем к употреблению наркотиков и не глумимся над чувствами верующих». И сразу – пляски в католическом храме, сцены употребления, галлюцинации, апокалипсис. Это издевка. Циничная, расчетливая, продуманная.
Его тексты примитивны, где девушка – объект потребления, любовь – сделка, бабло – единственная ценность. Он обращается к самым низменным инстинктам: желанию власти, признания, секса, денег.
Голос как символ
Его вокал демонстрирует отказ от мастерства. Он не поет, а квакает, и делает это нарочито. Как будто говорит: «Мне не нужно уметь. Мне нужно быть услышанным».
Он не хочет быть не музыкантом, а центром вселенной, и для этого ему не нужен голос. Ему нужен микрофон, камера и реакция.
Нарцисс в эпоху хайпа и после нее
Если говорить о диагнозе, у него явные признаки нарциссического расстройства личности.
Он превозносит себя, унижает других, требует поклонения, но при этом зависит от чужого внимания. Презирает своих фанатов, но клянчит у них лайки пишет дерзкие сторис, устраивает выходки, вроде похода в Альфа-банк с чемоданом денег. Говорит, что им не понять его, но строит все свое существование вокруг их реакции.
Он, как наркоман, который ненавидит свою зависимость, но не может без нее жить. Только вместо героина у него хейт, а вместо иглы – миллионы просмотров.
И как любой нарцисс, он двигается вперед, пока не столкнется с реальностью. А реальность – это исчезновение внимания.
Почему это опасно для подростков?
Потому что в 14 лет еще нет прочной нравственной основы. В этом возрасте формируются ценности, представления о норме, границы дозволенного.
А Моргенштерн говорит: «Нормально – это когда ты богат, красив, делаешь что хочешь и тебе ничего не будет». Он не показывает последствий, не говорит о зависимости, о разрушенных отношениях. Он показывает только финал – праздник, а процесс остается за кадром.
Подросток, который смотрит это, не видит механизма, а видит только результат и хочет то же самое. Только у него нет денег, нет связей, нет продюсеров. И тогда он повторяет поведение в деструктиве: начинает употреблять, бросать учебу, вести себя вызывающе. А у него не будет хейта, как источника дохода – будет реальная жизнь. С последствиями.
Кто виноват?
Мы – взрослое поколение – позволили этому случиться. Заменили труд на потребление, показывали детям, что важны не знания, а бренды. Смотрели сериалы, где герой становится миллионером за ночь, молчали, когда в кино герои употребляли наркотики как часть стиля. Мы не показали, что можно быть значимым, не размахивая деньгами, и что ученый, врач, учитель – это не менее круто, чем рэпер с миллионами подписчиков.
И когда вакуум образовался, его заполнил тот, кто пришел первым.
Что делать?
Я призываю не к цензуре, а к ответственности. Родителям – разговаривать с детьми, не запрещать, а объяснять. Спрашивать: «Что тебе нравится в этом человеке? А что кажется неправильным?»
Школам, СМИ, государству – популяризировать другие примеры, показывать, что настоящий успех – это не шоу, а результат долгой работы. Что кумиром может быть не тот, кто кричит, а тот, кто лечит, спасает, создает.
И да, если мы хотим, чтобы таких, как Моргенштерн, становилось меньше, нужно перестать их таскать на Первом канале, вручать премии, обсуждать в новостях как событие века. Они живут на хейте. Перестаньте давать им энергию.
К счастью, сейчас Моргенштерн больше не тот всесильный хайп-монстр, каким был пару лет назад. Его имя все еще всплывает, но уже не в трендах, а в пересказах чужих скандалов или ностальгических мемах. Платформы стали жестче, аудитория – взрослей. Те самые подростки, что когда-то копировали его стиль, теперь видят пустоту за размахиванием купюрами и нарочитым цинизмом. Его попытки реабилитироваться через «серьезную» музыку, фиты с легендами или даже отцовство выглядят не как эволюция, а как панические рывки к вниманию, которое медленно ускользает. Это и есть классический нарциссический коллапс: никаких лайков, никакого хейта, никакой энергии. Только он сам и зеркало, в котором давно никого нет.
Если у вас остались вопросы или вы хотите обсудить свою ситуацию более подробно — напишите в Telegram @narkologa_bot. Я отвечаю лично и бесплатно, помогу разобраться и подскажу, какие шаги стоит сделать дальше.