Я думала, что уличить его в измене можно только при жизни. Но он сумел предать меня даже после смерти.
Сорок дней. Именно столько должно пройти, прежде чем душа обретёт покой. Я считала каждый из них, как капли крови из незаживающей раны.
— Ты теперь за Мишу отвечаешь, — свекровь перебирала чётки, не поднимая глаз. — Не опозорь память сына.
Я кивала, размешивая сахар в остывшем чае. Анна сидела напротив, закутанная в отцовский шарф. Этот шарф стал её броней — она носила его везде, словно папа мог защитить её от горя.
— Аня, позавтракай, — попросила я.
— Не хочу.
— Тебе нужно есть.
— Не говори мне, что мне нужно!
Дочь вскочила и выбежала. Свекровь покачала головой:
— Раньше такого не было. Пока ты не переменилась...
Я не ответила. За окном моросил дождь, по стеклу ползли серые капли. Всё изменилось в тот день, когда машина Миши влетела в отбойник. Но Тамара Ивановна этого не поймёт.
Телефон зазвонил резко, заставив меня вздрогнуть.
— Слушаю.
— Ирина Сергеевна? Следователь Волков. Вам нужно подъехать в отдел — подписать документы и забрать личные вещи.
— Какие вещи?
— Из второй машины. Мы закончили экспертизу.
Трубка затрещала в моих пальцах. Вторая машина. Я почти забыла о ней.
Гараж встретил меня запахом масла и сырости. Ключи долго не поворачивались в замке — руки дрожали. Когда дверца наконец открылась, меня обдало холодом и чем-то ещё. Чужим запахом.
Я обшарила бардачок в поисках документов. Пальцы наткнулись на что-то шуршащее. Упаковка презервативов. Новая, нераспечатанная.
Сердце забилось так громко, что, казалось, его слышно в соседних гаражах. Я судорожно перебирала содержимое — диски с незнакомой музыкой, коробочка от духов, подарочный пакет с женским шарфом. Лента на пакете была порвана, будто подарок спешно прятали.
— Этого не может быть, — прошептала я в пустоту.
Но голос предательски дрожал. В глубине души я знала — может. Все эти командировки, задержки на работе, странные звонки, которые он сбрасывал при мне...
Я захлопнула дверцу так резко, что звук разнёсся по всему гаражу. Ноги подкашивались. Миша мог изменять мне. Мог лгать, смотреть в глаза и врать каждый день.
А я верила. Господи, как же я верила...
Дома было тихо. Анна заперлась в комнате, свекровь ушла к подруге. Я села за кухонный стол и уставилась в стену. Нужно было что-то делать — готовить ужин, стирать, звонить в школу. Но руки не поднимались.
Вместо этого я включила его ноутбук. Пароль он не менял — дата нашей свадьбы. Ирония судьбы.
Электронная почта, социальные сети... И вот оно. Скрытая папка с перепиской. Имя — Катя.
«Скучаю невыносимо. Когда увидимся?»
«Жена что-то подозревает?»
«Нет, она ни о чём не догадывается. Ирка доверчивая».
Ирка. Он называл меня Ириной, всегда Ириной. А для этой... я была просто Иркой.
Кружка выскользнула из рук и разбилась о пол. Горячий чай обжёг ноги, но я не почувствовала боли. Вся боль была внутри — тупая, всепоглощающая, как удар молотом по рёбрам.
Сколько времени я так просидела — не знаю. Очнулась от скрипа двери.
— Мама? — Анна стояла на пороге в том же шарфе. — Ты что, плачешь?
Я вытерла щёки. Не заметила, когда начала плакать.
— Просто устала.
— Из-за папы?
Я посмотрела на дочь — хрупкую, испуганную, цепляющуюся за память об отце как за спасательный круг. Что я должна ей сказать? Что её любимый папа был лжецом? Что все эти годы я жила в придуманном мире?
— Да. Из-за папы.
Анна подошла ближе, присела рядом.
— Мне тоже тяжело. Но папа был хорошим. Правда ведь?
— Конечно, солнышко.
Ложь слетела с губ так легко. Первая из многих, которые мне предстояло произнести.
Следующие дни слились в один бесконечный кошмар. Суд, следователи, адвокаты — все требовали моего присутствия, моих показаний, моей защиты Мишиной памяти.
— Ваш муж был образцовым семьянином, — говорил адвокат, перебирая бумаги. — Никаких нареканий, никаких проблем в семье.
— Да, — кивала я. — Никаких проблем.
— Вы были близки последние месяцы?
Я чувствовала, как краснею. Близки? Мы спали в одной постели, завтракали за одним столом, строили планы на отпуск. А он думал о другой.
— Очень близки, — соврала я.
Тамара Ивановна сидела рядом, утирая слёзы:
— Мой Мишенька никого, кроме Иры, не видел. Они были так счастливы...
Счастливы. Интересно, счастлив ли он был, покупая подарки для Кати? Радовался ли, читая её сообщения? Или мучился от вины?
— Мама, — Анна дёрнула меня за рукав. — Не говори им ничего лишнего. Про папу, я имею в виду.
— О чём ты?
— Ну... если вдруг найдёшь что-то странное. Лучше молчать. Пусть все думают, что он был идеальным.
Значит, она тоже что-то знала. Или подозревала. А я думала, что защищаю её от правды.
Вечером, когда все разошлись, я осталась одна на кухне. Включила чайник, достала печенье, которое никто не ел. Привычные движения, привычные звуки. Только внутри всё горело.
Я представляла их вместе — Мишу и эту Катю. Как он покупал ей подарки, как целовал, как говорил те же слова, что когда-то говорил мне. Как планировал встречи, выдумывал оправдания, возвращался домой и делал вид, что ничего не было.
— Ты меня предал, — прошептала я в пустоту. — Предал так, что даже умерев, продолжаешь причинять боль.
Слова повисли в воздухе, и я вдруг поняла — это первый раз, когда я призналась себе в том, что чувствую. Не горе. Не тоску. Ярость.
Я ненавидела его. Ненавидела за ложь, за притворство, за то, что заставил меня защищать его память, зная правду. Ненавидела за то, что не могу спросить «почему», не могу выяснить, не могу даже толком поругаться.
Чайник закипел и отключился. В тишине я услышала собственное дыхание — тяжёлое, прерывистое.
— Мама?
Анна стояла в дверях, босая, в длинной ночной рубашке. Без шарфа. Впервые за сорок дней.
— Ты кричала.
— Не кричала. Просто... разговаривала.
— С папой?
Я кивнула. Анна подошла, села напротив.
— А он отвечает?
— Нет.
— Мне тоже хочется с ним поговорить. Спросить, почему он нас оставил.
— Он не хотел нас оставлять, Ань. Это несчастный случай.
— Знаю. Но всё равно хочется спросить.
Мы сидели молча, слушая, как за окном шумит дождь. Анка первая протянула руку и накрыла мою. Её пальцы были тёплыми.
— Мам, а можно я тебя обниму? Мне страшно.
— Конечно, солнышко.
Она перебралась ко мне на колени, как в детстве, и прижалась головой к плечу. Я гладила её волосы и думала — а ведь мы обе остались без него. Только она потеряла любящего отца, а я — человека, которого, оказывается, совсем не знала.
— Ир, как дела? — Марина поставила на стол пакет с продуктами и внимательно посмотрела на меня. — Ты худеешь.
— Нормально всё.
— Брешешь. Я тебя двадцать лет знаю. Что случилось?
Я хотела ответить «ничего», но вместо этого заплакала. Марина молча обняла, пахло её привычными духами и сигаретами.
— Рассказывай, — сказала она, когда я успокоилась.
Я рассказала. Про машину, про переписку, про то, как защищаю в суде память человека, которого теперь ненавижу. Марина слушала, время от времени качая головой.
— Сука, — резюмировала она. — Прости, что про твоего мужа, но сука редкостная.
— Марин...
— Что «Марин»? Он тебе изменял, врал в глаза, а ты ещё и виноватой себя чувствуешь. За что?
— За то, что не заметила. За то, что была плохой женой.
— Ты была нормальной женой. А он был плохим мужем. Разница чувствуешь?
Я попыталась улыбнуться, но получилось криво.
— Что теперь делать?
— Жить. По-честному, не оглядываясь на мнение свекрови и соседок. Ты не обязана охранять память предателя.
— А дети?
— Дети поймут. Может, не сразу, но поймут. Правда лучше красивой лжи.
В этот момент на кухню зашла Анна. Взъерошенная, заспанная, но без вечного шарфа.
— Привет, тётя Марина. Мам, а можно я тоже послушаю?
— О чём?
— О том, почему ты плачешь каждую ночь. Думаешь, я не слышу?
Марина посмотрела на меня выжидающе. Я вздохнула.
— Садись. Только обещай выслушать до конца.
Анна кивнула и устроилась рядом. Я рассказала ей всё — мягче, чем Марине, но честно. О находке в машине, о переписке, о том, что папа, возможно, был не таким, каким мы его помнили.
Анка слушала молча, только крутила прядь волос вокруг пальца — старая привычка с детства.
— То есть у папы была другая женщина? — спросила она наконец.
— Похоже на то.
— И ты из-за этого злишься?
— Да.
Анна помолчала, глядя в окно.
— А я думала, ты злишься на меня. За то, что я всё время про папу говорю.
— Никогда, Анечка.
— Мам, а можно я тоже злиться буду? На папу, я имею в виду. За то, что обманывал.
— Можно. У тебя есть на это право.
Она кивнула и вдруг заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам.
— Я его так любила. А он, получается, нас не любил совсем.
— Не знаю, Ань. Может быть, любил, но по-своему. Неправильно.
— Это не оправдание, — неожиданно сказала она. — Если любишь, не обманываешь.
Марина улыбнулась:
— Умная девочка растёт.
Мы просидели на кухне до вечера, разговаривали обо всём и ни о чём. Впервые за полтора месяца дом не казался пустым. Будто мы с Анкой наконец нашли друг друга в этом хаосе потери и боли.
На следующее утро я проснулась рано. За окном светило солнце — первое за много дней. Я заварила кофе, намазала хлеб маслом и села завтракать. Одна. Без оглядки на то, что подумают соседи или свекровь.
Анка появилась на кухне растрёпанная и голодная.
— Доброе утро, мам.
— Доброе утро, солнышко.
— А где бабушка?
— Уехала к сестре. Сказала, что не может на нас смотреть.
— Из-за того, что мы правду узнали?
— Из-за того, что не захотели делать вид, будто её не знаем.
Анка кивнула и взяла бутерброд.
— А знаешь что? Мне даже легче стало. Не надо притворяться, что всё хорошо.
— Мне тоже.
Мы завтракали молча, слушая звуки просыпающегося города. Потом Анна вдруг спросила:
— Мам, а что теперь будет? С нами, я имею в виду.
— Не знаю. Будем жить дальше. Честно жить.
— А папину память?
— Какую память, Ань? Ту, что была ложью, или ту, что мы теперь знаем?
— Не знаю.
— И я не знаю. Но, может быть, не стоит охранять память. Может, стоит просто жить своей жизнью.
Анка задумалась, потом кивнула.
— Согласна. Хватит с нас лжи.
В почтовом ящике лежала повестка в суд — очередное заседание. Я держала бумагу в руках и думала — пойти или нет? Защищать честь человека, который этой чести не заслуживал?
Потом сложила повестку пополам и выбросила в мусорное ведро.
— Мама! — крикнула Анна из комнаты. — Завтрак стынет!
— Иду! — отозвалась я и улыбнулась.
Впервые за два месяца — по-настоящему.
Я думала, что знаю мужчину всей жизни. Оказалось — не знала совсем. Но теперь я знаю себя. И этого пока достаточно.
А у вас были ситуации, когда близкие люди оказывались совсем не теми, за кого вы их принимали?
Спасибо, что читаете! Оставьте комментарий или лайк, буду рада вашей обратной связи.