Мы ехали в Баку из посёлка Мухтадыр, где в очередной раз отдыхали летом у деда, ехали за билетами на поезд. В семидесятые такой услуги — билеты туда и обратно — не было. Нужно было покупать их там, куда ты приезжал. Да ещё и отстоять огромную очередь в кассу. Но мне шестнадцать лет, и меня не пугает никакая очередь, ведь мы едем в Баку! А это значит, что я снова пройду по его сказочным улицам, заберусь на Девичью башню, представляя себя восточной принцессой, буду просыпаться в громогласном южном дворе в Чёрном городе под перекличку хозяек: «Софа, ты синенькие сегодня готовишь?» — «Ай-вей, Таня, так Эльмира собиралась, всех звала к себе!» И конечно же, мы совершим набег на бакинские лавки-подвальчики, в которых продавали всё, что угодно душе, от восточных сладостей до модных батников и кофточек а-ля импорт. И закажем обжигающий люля кебаб в ресторане, и станем смотреть, как старики в папахах пьют чай в чайхане напротив из стаканов армуду и ведут неспешные беседы. И с нами будет солнце, солнце, солнце…
Приезжая в Баку из посёлка, мы останавливались у брата отца. Бориса, в Чёрном городе, которого давно уже в современной столице Азербайджана нет.
— Ну, куда сегодня? — едва открыв глаза, спросила я своего дядю, того самого пацана, которого бабушка спасла в 33-м году от верной гибели.
— А сегодня в Мардакяны! — торжественно объявил он.
Мне это название показалось жутко смешным.
— Марда… что?!
— Эээх, темнота! — дядя махнул рукой, но не удержавшись, тоже рассмеялся.
И мы отправились в Мардакяны. Дядя приготовил мне сюрприз. Он очень любил стихи Есенина, пел его песни, аккомпанируя себе на аккордеоне и, похоже, прикладывал свою сумбурную нескладную жизнь сидельца, самоучки-живописца и музыканта к судьбе поэта. И он знал, что в те годы и я, с лёгкой руки нашей учительницы литературы, увлеклась поэзией Есенина, мы с одноклассниками заучивали его стихи наизусть, пели под гитару песни, горячо спорили на предмет его личной жизни и смерти, обсуждали поэзию имажинистов, и нам доставляло удовольствие произносить это «умное» слово и пробовать его на вкус, нарочито растягивая.
Но особенно мне нравился персидский цикл. Я знала, что Есенин практически целиком написал его в Баку и гордилась тем, что каждый год могла приезжать в этот город, для многих недоступный. А сейчас так вообще буду в центре внимания, когда на уроке как бы невзначай упомяну об этой поездке. И вдруг дядя произнёс, будто читая мои мысли:
Воздух прозрачный и синий,
Выйду в цветочные чащи.
Путник, в лазурь уходящий,
Ты не дойдешь до пустыни.
Воздух прозрачный и синий…
— Персидские мотивы… А ведь не был он в Персии… — дядя задумчиво покачал головой. — Здесь он все свои стихи из этого цикла писал. Здесь ему и Персию организовали.
— Как это?
Но он не ответил, ибо мы уже приехали в эти самые Мардакяны. Девушка с удивительным именем Ирада встретила нас на пороге дома с табличкой «Дом-музей Сергея Есенина». Оказывается, в Баку поэта пригласил редактор газеты «Бакинский рабочий» Пётр Чагин. И Есенин приехал, в первый раз — в сентябре 1924 года. И жил здесь полгода.
Но мечтал побывать в Персии. Увидеть Шираз, в котором творили Саади и Хафиз, съездить в Тегеран, и в Мешхед, и в Фердоус, и в другие города, встретиться с современными поэтами, послушать народных певцов. Думаю: почему поэт так стремился туда… Есенин, как всякий творческий человек, обладал немалыми амбициями. И безусловно, хотел, чтобы его стихи пережили его самого. Не получив достаточного образования, много учился сам, и конечно, задавался вопросом: в чем секрет вечности строф, написанных Петраркой, Данте, Шекспиром, лирики персидских поэтов X–XV столетий? Он надеялся раскрыть секрет персидской поэзии, чтобы постичь искусство сочинительства, которое переживёт века. Это ему не удалось, но получилось другое. И его помнят.
В Азербайджане Есенина очень любили. И первый секретарь ЦК компартии Азербайджана Сергей Киров, зная натуру поэта, просто побоялся за его жизнь в полуфеодальной стране со строгими нравами и обычаями. И поручил Чагину поселить Есенина на одной из лучших бывших ханских дач, даче нефтепромышленника Мухтарова в Мардакянах, организовать ему вот такую «Персию» в Баку. «Летом 1925 года я перевёз Есенина к себе на дачу. Это, как он сам признавал, была доподлинная иллюзия Персии — огромный сад, фонтаны и всяческие восточные затеи. Ни дать ни взять Персия», — писал Чагин.
Есть легенда о том, что поэта якобы два часа возили на пароме по Каспию (по другой версии, ночью на автомобиле по улицам), привезли в Мардакяны и объявили, что это Персия. Но это только легенда, не более, которую сам же Чагин после и опроверг. Именно здесь, в Мардакянах родилось большинство стихов из книги «Персидские мотивы».
Тогда, больше сорока лет назад мне удалось поразить воображение одноклассников: я ходила по улицам, по которым ступала нога кумира! Прошло время. Многое было переосмыслено, многое поменялось, всё, что казалось значимым, куда-то исчезло без следа и не оставило даже лёгкой тени сожаления.
Теперь, по прошествии стольких лет, я ясно вижу, что вся кабацкая лирика Есенина — это такая же смесь фальшивого надрыва, вывернутого на всеобщее обозрение страдания, имажинистской игры в слова и… живой боли. Потому и цепляла всех, кто вырос на блатняцкой романтике, весьма популярной тогда в стране. Прости, дядя, ты не исключение…
И здесь как раз наступает момент рассказать ту историю, о которой в семье не вспоминали, а если вспоминали, то коротко и вскользь. Но по прошествии времени я обнаружила её следы на всё той же «Памяти народа». Правда, зайдя туда недавно и набрав имя дяди, я о нём сведений уже не нашла. Я зашла ещё раз через некоторое время. Увы, информация о Борисе Андреевиче Костенко исчезла. И тому, видимо, есть причина. Хорошо, что когда информация была доступна, я скачала этот документ.
Борис Андреевич Костенко, 1924 года рождения. Осуждён военным трибуналом 34-й отдельной стрелковой бригады 29 октября 1942 года на 10 лет с отбыванием наказания в исправительно-трудовом лагере (ИТЛ), без поражения в правах. По семейной легенде, был сначала приговорён к высшей мере, но якобы его мать, моя бабушка Мария Гавриловна, куда-то ездила и вымолила заменить лишением свободы. Не знаю, могло ли быть такое в действительности.
За что же Борис получил такое суровое наказание? Чтобы не попасть на фронт, уже после мобилизации совершил «самострел». Отрубил себе пальцы на ноге. И по законам военного времени... Но он остался жив. Правда, жизнь его, после отсидки ли, или ещё по каким-то причинам, покатилась фактически под откос. У очень талантливого человека с хрупкой душевной организацией, самоучки художника и музыканта, игравшего на аккордеоне и писавшего маслом картины, в том числе и огромные полотна для наглядной агитации, родившегося на хуторе в 20-е годы в крестьянской семье (казачьи корни мои кубанские предки успешно скрывали) совсем не было шансов как-то применить свои способности.
Очень любил море, пытался устраиваться на работу на морские суда, носил форму, хотя моряком никогда не был, а работал в основном рабочим на нефтяных месторождениях. Но недавно обнаружила фото, которое Борис прислал брату. Там он в форме горняка, подпись: «От брата Бориса, горняка Донбасса, 1950 г.» Красавец-сердцеед, не знаю, сколько раз женившийся и разводившийся. Вся его жизнь пошла кувырком, он просто сгорел от алкоголя. В каком году умер, не знаю. Где похоронен, не знаю. Повторюсь, связи с архивами Азербайджана у меня нет. Хотя слабая надежда ещё теплится.
Я часто вспоминаю наш двор с виноградной беседкой в посёлке, нашу летнюю тамошнюю жизнь. Сохранилось видео с моими родителями, немного фотографий. И мне становится грустно. Я жалею своего незадачливого дядю, я не могу его осуждать. Он, как и любимый им Есенин, методично разрушал себя, рвал на куски душу. И мне почему-то кажется, что мой сын чем-то на него похож. Нет, не внешне. А вот этой самой невыразимой словами и неосязаемой тонкой душевной организацией и талантом. Генетика, между прочим, наука, с ней не поспоришь. Но сегодня таким людям жить все-таки капельку, но легче.
Вспоминать, конечно, можно. И грустить. Но и понимание того, что эта беспечная жизнь осталась в далёком детстве, как и сказочный Баку, тоже приходит не сразу. И живёт в душе светло и трепетно.