Живу на 200 рублей в день — и это не челлендж, а внутренняя эмиграция. В магазин зашёл, как в музей бедности: видел многое, хотел меньше, но позволить себе мог только сосиски за 75 красная цена. Сосиски, которые даже не пытаются притвориться мясом. Они — как актёры массовки, которым не дали текст. К ним взял макароны. Просто макароны. Без амбиций, без родины. Их едят, чтобы еда была. Чтобы тарелка не выглядела пустой. На сдачу — яйца и молоко. Сделал омлет. Он был мягкий, тёплый, и очень грустный. Омлет со слезами, как будто яйца знали, во что они превращаются. И вот ты сидишь, ешь весь этот набор отложенного отчаяния и думаешь: а ведь раньше пища имела вкус. А теперь — только цену.
Живу на 200 рублей в день — и это не челлендж, а внутренняя эмиграция. В магазин зашёл, как в музей бедности: видел многое, хотел меньше, но позволить себе мог только сосиски за 75 красная цена. Сосиски, которые даже не пытаются притвориться мясом. Они — как актёры массовки, которым не дали текст.
К ним взял макароны. Просто макароны. Без амбиций, без родины. Их едят, чтобы еда была. Чтобы тарелка не выглядела пустой.
На сдачу — яйца и молоко. Сделал омлет. Он был мягкий, тёплый, и очень грустный. Омлет со слезами, как будто яйца знали, во что они превращаются.
И вот ты сидишь, ешь весь этот набор отложенного отчаяния и думаешь: а ведь раньше пища имела вкус. А теперь — только цену.