Читать полностью :
Читать все произведения :
Глава 2: Пробуждение в 1999
Тишина.
Не та величественная, космическая тишина небытия, которую я, по глупой наивности, ожидал. А самая что ни на есть бытовая, знакомая до зубной боли. Тишина, которую внезапно, с безжалостной жестокостью, разрывает оглушительный треск.
Из глубин бессознательного мой мозг, все еще пытавшийся собрать себя по кусочкам после квантового фейерверка, с отчаянной попыткой систематизировать угрозу, выдал первый вариант: «Выстрел. Снайпер. Враг. Прятаться».
Но следом за треском пополз голос. Сиплый, надтреснутый, до боли знакомый.
«Полковнику никто не пишет... Полковнику никто не...»
Мое сознание, представлявшее собой на тот момент клубок паники и обрывков формул, наконец-то идентифицировало источник. Это было не оружие. Это было хуже. Это был будильник. Мой старый, советский еще, уродливый, как грех, будильник-радио «Электроника-2». Тот самый, что каждое утро на протяжении моих школьных лет начинал свой день с этой песни. Я ненавидел его лютой, животной ненавистью, сравнимой разве что с ненавистью к тараканам в общежитии.
Инстинктивно, не открывая глаз, я протянул руку, чтобы шлепнуть его по круглой, пластмассовой башке, и отправить в небытие, как делал это сотни раз. Но рука моя наткнулась на что-то мягкое и бумажное. Книгу. Толстую.
Медленно, с трудом разлепив веки, я попытался понять, где нахожусь. Глаза застилала мутная пелена. Первое, что я увидел, был потолок. Не белый, натяжной потолок моей квартиры, а старомодный, побелённый, с тонкой паутинкой трещин в углу, из которой уныло свисал клочок паутины.
«Лаборатория так не пострадала, — промелькнула первая, оторванная от реальности мысль. — Или это морг? В моргах, вроде, потолки побеливают».
Я повернул голову, и у меня закружилось от резкого движения. Комната. Небольшая, заваленная хламом. Стеллаж, ломящийся от книг вперемешку с кассетами. Постер: суровые немцы с выкрашенными в белый цвет волосами и сумасшедшими глазами — Rammstein. Рядом — какая-то фантастическая обложка с звездолетами. На столе — здоровенный, как кирпич, монитор с выпуклым экраном, за ним — системный блок, напоминающий скорее сабвуфер. Над столом — полка, и на ней… О, боги. Коллекция моделек танков и самолетов, склеенных моими же руками и покрашенных краской, которая вечно воняла на всю квартиру.
Сердце пропустило удар, а потом принялось колотиться с такой силой, что я услышал его стук в ушах. Это не было похоже на морг. Это было похоже на…
«Нет, — сказал я сам себе мысленно, и голос мой прозвучал подозрительно тонко. — Не может быть».
Я сел на кровати. Пружины подо мной противно заскрипели. Я посмотрел на свои руки. Они были… другими. Худыми, почти мальчишескими, с длинными пальцами и коротко подстриженными ногтями. Ни следов от шрама, который я заработал, порезавшись в лаборатории об острый край панели. Ни чернильного пятна от пролитых чернил на правом указательном пальце.
Паника, холодная и липкая, поползла из живота к горлу. Я поднес руку к лицу. Кожа гладкая, без признаков вечной усталости и первых мимических морщин вокруг глаз.
«Галлюцинация. Агония. Мозг, лишенный кислорода, проигрывает самые яркие воспоминания. Сейчас я увижу тоннель со светом, бабушку Машу с пирожками и услышу хор ангелов, поющих шлягеры из девяностых».
Я сделал то, что делают все люди в кошмарных снах, когда хотят проверить реальность. Я изо всех сил ущипнул себя за тыльную сторону ладони.
— Ай, блин! — вырвалось у меня непроизвольно, и голос снова показался мне чужим, слишком высоким.
Боль была. Самая настоящая, острая и жгучая. Значит, не сон. Или не совсем сон. Может, это какая-то невероятно реалистичная кома? Пост-смертный опыт, заточенный под мои личные адские круги? Ад для меня — это вечность в моей старой комнате с утренним радио?
Будильник, как назло, продолжал орать. Терпение лопнуло. Я в ярости шлепнул по нему ладонью. Пластик треснул, песня оборвалась на полуслове, и в комнате снова воцарилась тишина, звонкая от адреналина в ушах.
Мне нужно было зеркало. Оно висело на двери, прикрытое какой-то курткой. Я поднялся, ноги были ватными, и подошел к нему, отшвырнув одежду в сторону.
И увидел.
В зеркале на меня смотрел не я. То есть, это был я, конечно. Но я шестнадцатилетний. Худощавый, бледный, с торчащими в разные стороны темными волосами, в которых еще сохранились следы вчерашней укладки дешевым гелем. На лице — ни намека на щетину, только юношеский, несовершенный рельеф. Большие, слишком серьезные для этого возраста глаза, широко раскрытые от ужаса. На мне была майка с потускневшим принтом какой то ныне забытой рок-группы и спортивные штаны с вытянутыми коленями.
Я протянул рууку к зеркалу. Отражение сделало то же самое. Мы коснулись кончиками пальцев холодного стекла.
— Это я, — прошептал я, и голос шестнадцатилетнего Макса прозвучал хрипло.
Мой разум, тот самый, что мог оперировать многомерными пространствами и квантовыми состояниями, начал давать сбой. Он пытался наложить два несовместимых образа: двадцативосьмилетнего физика с дипломом, списком публикаций и собственной лабораторией — и этого долговязого подростка, у которого на носу экзамен по литературе и вечный конфликт с отцом из-за того, что я слишком много времени провожу за компьютером.
«Лаборатория. Взрыв. Белизна. Распад. Я умер. Я точно умер. Ощущение было слишком… окончательным. Так что это? Реинкарнация? Но зачем возвращаться в собственное прошлое? Это же идиотизм! Если уж вселенная решила меня воскресить, почему бы не отправить меня, скажем, в тело какого-нибудь молодого олигарха? Или, на худой конец, в котенка в доме к симпатичной одинокой девушке? Нет, надо было воткнуть меня обратно в самый неловкий, самый прыщавый период моей жизни!»
Мои мысли неслись со скоростью света, скача с теории струн на абсурдность происходящего.
«Может, это эксперимент? Меня все-таки спасли, а теперь проводят какой-то психологический тест в виртуальной реальности? Но технологии такого уровня… их не существует. По крайней мере, в моем 2025-м».
2025-й. Я застыл, уставившись на свое юное отражение. Каков сейчас год? Я рванулся к столу, сгребя в охапку груду бумаг и тетрадей. Дневник. Расписание. Обложка тетради по алгебре. В углу был аккуратно выведен год: «1998/1999 уч. год».
Тысяча девятьсот девяносто девятый.
У меня подкосились ноги, и я рухнул на стул, который жалобно заскрипел. 1999-й. Мне шестнадцать. Я учусь в десятом классе. У меня первая любовь к рыжей Кате из параллельного класса, которая в итоге бросит меня ради парня с мопедом. У меня на столе стоит Windows 98, и я считаю себя королем мира, если могу настроить игру без конфликта драйверов. Начинается вторая чеченская,произошол дефолт, но для меня все это — далекий фон. Главные проблемы — это ЕГЭ, которого еще нет, и родители, которые не понимают, что будущее за IT, а не за скучной карьерой инженера на заводе, как отец.
Я сглотнул комок в горле. Он был огромным и колючим. Значит, все мои знания, весь мой опыт, моя степень, мои исследования… Все это еще впереди? Или его вообще не существует? Я прожил целую жизнь. Я помнил ее! Помнил университет, первую работу, скучные совещания, расставание с Катей, уже взрослой, не той школьной Катей… Я помнил свою смерть!
А здесь, в этой комнате, этого всего еще нет. Я — всего лишь странный подросток с нездоровым интересом к физике и саркастичным складом ума, который все учителя дружно называют «неприятным».
— Максим! Завтрак на столе! Опять под одеялом зарылся?— донесся из-за двери голос.
Голос матери.
Не голос в телефоне, не смутные воспоминания из детства. А настоящий, живой, теплый голос, который я не слышал вот уже… сколько лет? С тех пор, как она ушла. От рака. В 2018-м. А сейчас она там, на кухне, живая. Готовит завтрак.
Эта мысль ударила меня сильнее, чем вид моего юного отражения. Сильнее, чем осознание года. Мама. Живая.
Но вместе с теплой волной накатила новая, леденящая волна паники. Если это реально, если я действительно здесь, в прошлом, то что это значит? Я — аномалия. Ошибка в матрице. Баг в пространстве-времени. Физик внутри меня зашелся в истерическом смехе. Парадокс! Я сам себе дед, отец и внук одновременно! Мои будущие знания — это бомба, способная разорвать эту реальность на куски.
«Успокойся, Орлов, — приказал я себе мысленно, пытаясь дышать глубже. — Соберись. Ты ученый. Наблюдай. Анализируй. Выдвигай гипотезы».
Гипотеза номер один: я сошел с ума в последние мгновения жизни, и мой мозг генерирует эту сложную, детализированную галлюцинацию, чтобы защититься от небытия.
Гипотеза номер два: я действительно каким-то невероятным образом переместился в свое прошлое. Возможно, тот самый эксперимент не уничтожил меня, а… выбросил по временной координате. Как камень, брошенный не в пространстве, а во времени.
Обе гипотезы казались одинаково безумными.
— Максим, ты меня слышишь? Каша стынет! — снова позвала мама, и в ее голосе послышались нотки раздражения.
Я не мог сидеть здесь вечно. Нужно было выйти. Увидеть ее. Увидеть отца. Убедиться, что это не сон. Что все это по-настоящему.
Я поднялся, все еще чувствуя, как дрожат колени, и направился к двери. Рука сама потянулась к ручке — старой, железной, с люфтом. Я взялся за нее и на мгновение замер, глядя на свои пальцы, сжимающие холодный металл.
«Сейчас я открою дверь, — подумал я. — И окажусь в коридоре своей старой квартиры. Увижу обои с противными желтыми цветами. Услышу голос отца из-за газеты. Пахнет будет кашей и… чем-то еще. Чем всегда пахло по утрам».
Это был тест. Самый важный тест в моей жизни. И в смерти. И в чем бы я сейчас ни находился.
Я глубоко вдохнул, повернул ручку и шагнул за порог.
На кухне пахло манной кашей и жареным хлебом. Этот запах ударил меня в нос, как увесистый кулак ностальгии. Я стоял в дверях, как идиот, уставившись на маму. Она стояла у плиты, спиной ко мне, в том самом старом, цветастом халате, который я, казалось, помнил во всех деталях. Ее волосы, собранные в небрежный пучок, были без единого седого волоска.
Она обернулась, держа в руке сковороду.
— Ну, наконец-то! — сказала она, и на ее лице была знакомая, слегка уставшая улыбка. — Садись, быстро. А то на занятия опоздаешь.
Я молча подошел к столу и сел на свой старый стул. Он тоже скрипел. Все в этом доме скрипело, пахло и выглядело именно так, как должно было. Слишком уж реально для галлюцинации.
На столе лежала газета «Аргументы и Факты», отцовские очки и пачка сахара «Сахар-рафинад», которую я в детстве любил разбирать на кубики.
Из-за газеты на меня уставился отец. Олег Сергеевич. Все такой же суровый, с густыми бровями и короткой стрижкой. Он смотрел на меня своим обычным, оценивающим взглядом.
— Ты чего такой помятый? — спросил он, откладывая газету. — Опять за полночь за этим своим компьютером сидел?
Я не нашел, что ответить. Я просто смотрел на него. На живого, настоящего отца. Не на старика, которому я изредка звонил из своего будущего, чтобы отчитаться о жизни, а на мужчину в расцвете сил, с твердым взглядом и уверенностью в каждом жесте.
— Да нет, все нормально, — наконец выдавил я, и голос мой снова сорвался на фальцет.— Просто… плохо спалось.
— От компьютеров это, — авторитетно заявил отец, возвращаясь к газете. — Излучение. Глаза портятся, сон сбивается. Вот погулял бы лучше на улице, как нормальный человек.
Я молча кивнул, сгребая в тарелку манную кашу, которую в своей предыдущей жизни не ел лет двадцать. Она была такой же противной, как я помнил. Комковатой и слишком сладкой.
Мама села напротив, наливая себе чай.
— Ты уроки на сегодня собрал? — спросила она. — У тебя же сегодня сочинение по литературе у Марьи Ивановной.
Литература. Марья Ивановна. Сочинение по «Преступлению и наказанию». Я все это помнил. Помнил, как получил тройку, потому что написал, что Раскольников был просто социопатом с завышенной самооценкой, а не «жертвой общества». Марья Ивановна, фанатка Достоевского, чуть не разрыдалась от возмущения.
— Собрал, — буркнул я, запивая кашу чаем. Чай был крепким и горьким. Таким, каким его любил отец.
Я сидел и чувствовал, как по мне ползают мурашки. Каждая деталь, каждое слово, каждый запах — все это подтверждало самую безумную из гипотез. Я не сошел с ума. По крайней мере, не в традиционном понимании. Это было реально. Я сидел на кухне своих родителей в 1999 году. В шестнадцатилетнем теле. С памятью и знаниями двадцативосьмилетнего физика, погибшего в результате эксперимента по квантовой телепортации.
Мысль была настолько чудовищной, что мой мозг просто отказался ее полностью осознать. Он работал урывками, выхватывая отдельные детали.
«Итак, — анализировал я, разглядывая узор на пластиковой скатерти. — Факт: я здесь. Факт: у меня есть все воспоминания. Факт: я не понимаю, как и почему. Вопрос: что делать?»
Вариант «продолжить жить жизнью шестнадцатилетнего Макса» казался смехотворным. Сидеть на уроках? Слушать нравоучения отца о вреде компьютеров? Переживать из-за прыщей и взгляда той самой Кати? После того, как я защитил диссертацию? После того, как у меня была своя лаборатория? После того, как я знал, что будет с миром дальше?
Нет. Это было невозможно.
Но и альтернативы я не видел. Подойти и сказать: «Мама, папа, я ваш сын из будущего. Скоро будет террористический акт в Нью-Йорке, потом изобретут айфон, а еще через пару десятков лет человечество будет сидеть по домам из-за пандемии. А еще я знаю, что ты, мама, умрешь от рака, и мы можем это предотвратить, если сейчас же начнем обследоваться».
Меня бы либо сразу отправили к психиатру, либо начали бы крестить усиленными темпами. Ни к чему хорошему это не привело бы.
Я закончил завтрак под оглушительный звон собственных мыслей.
— Я пошел, — сказал я, вставая из-за стола.
— Портфель не забудь! — крикнула мама вслед.
Я вернулся в свою комнату, взял с полки старый, потертый рюкзак, набитый учебниками. Он показался мне невероятно тяжелым. Не физически, а символически. В нем лежала вся моя нынешняя, фальшивая жизнь. Жизнь, в которой я был никем.
Я вышел из квартиры на темную лестничную площадку. Дверь с щелчком захлопнулась за мной. Я стоял один в подъезде, пахнущем кошками и старостью, и пытался понять, что же делать дальше.
Первым делом — школа. Мне нужно было туда идти. Потому что куда еще может пойти шестнадцатилетний парень в восемь утра? Но я знал, что это ненадолго. Я не мог играть по старым правилам. Я был хакером, заброшенным в собственную операционную систему под названием «Прошлое». И моя задача — найти баг, который меня сюда занес. Или, если повезет, научиться этим управлять.
Спускаясь по лестнице, я почувствовал странное, почти инопланетное ощущение в ногах. Они были… легкими. Полными сил. Ни следов вечной усталости от сидячего образа жизни, ни ноющей спины. Это тело было молодым, здоровым, неиспорченным долгими годами стресса, плохого питания и ночных бдений за научными трудами.
«Ну что ж, — подумал я, выходя на улицу и щурясь от непривычно яркого утреннего солнца. — По крайней мере, есть один плюс. С этим телом я могу…»
И тут мою грандиозную мысль прервал резкий, пронзительный звук.
«Тити-тити-тата-тата!»
Мимо меня, громко цокая каблучками, проскакала девчонка лет десяти с огромным бантом на голове. В руках у нее была тамагочи. Она озабоченно тыкала в него кнопками, пытаясь спасти своего пиксельного питомца от голодной смерти.
Я смотрел ей вслед, и во рту у меня пересохло.
Да. Я определенно в аду. Или в раю для ностальгирующих идиотов. Разница, по большому счету, была невелика.
Мне предстоял долгий день в десятом классе. С этим нужно было что-то делать. И очень быстро. Потому что сидеть шесть уроков, слушая, как учительница истории вещает о «светлом будущем», имея в голове знания о том, что будет через двадцать лет, — это было хуже, чем любая квантовая декогеренция.
Я сделал глубокий вдох, пахнущий бензином от проезжающей мимо «девятки», и побрел в сторону школы, чувствуя себя самым одиноким и самым потерянным существом во всей этой странной, застрявшей в прошлом, реальности.
Читать полностью :
Читать все произведения :
книги #чтение #литература #книжный #книжные #книгом #чточитать #чтопочитать #литература #писатель #автор #книжный #книжный #книжный #фантастика #фэнтези #история #наука #творчество #писатель #российские #новинки #бестселлер #топ #рекомендации #обзор #отзывы #цитаты #советы #вдохновение #развитие #истории #сюжет #персонажи #мир #попаданец #альтернативная #технологии #юмор #приключения #любовный #детектив #ужасы #мистика #драма #классика #современная #аудиокниги #электронные #библиотека