Тамерлан Казбекович Салбиев — кандидат филологических наук, исполняющий обязанности руководителя научно-исследовательского отдела «Центр скифо-аланских исследований» ВНЦ РАН. Тамерлан Казбекович закончил факультет осетинской филологии СОГУ.
Монография "Уроки древнеперсидского: записки слушателя семинара Василия Ивановича Абаева" приурочена к 125-летнему юбилею патриарха Российской науки – Василия Ивановича Абаева. Книга содержит также и собственные наблюдения автора, отражающие его личный жизненный опыт, наряду с впечатлениями, вынесенными из общения с великим гуманистом и выводы, сделанные на основе обсуждаемых им общекультурных проблем.
Момент истины
Итак, переходим непосредственно к изучению древнеперсидского языка. В первую очередь нам понадобится издание древнеперсидских памятников, подготовленное Роландом Кентом. Помню, как мне впервые указала на него Софья Петровна Виноградова, когда уже у порога института я успел поделиться с ней своим намерением присоединиться к семинару Василия Ивановича. Упреждая вопросы особо дотошных, привожу полные библиографические данные: Kent, Roland G. Old Persian. Grammar. Texts. Lexicon. New Haven, 1953. Для начального курса этого издания вполне достаточно. Следует уточнить, что продвинутым исследователям приходится обращаться к другим публикациям, содержащим свод самих клинописных памятников. Мы же вполне можем довольствоваться и их латинской транскрипцией.
Вот эта латинская транскрипция и содержит подвох. Во-первых, она практически не вызывает трудностей при чтении. Достаточно твердо знать латинский алфавит и освоить пару особых букв, используемых для передачи специфических древнеперсидских звуков. Во-вторых, транскрипция сопровождается переводом на английский язык, к которому можно прибегать при комментировании самих текстов. Этим, по-видимому, не считали для себя зазорным пользоваться некоторые из слушателей. Задача была предельно облегчена, а результат был вполне приемлем. Казалось, жизнь задалась, и потомки Ахеменидов изъясняются вполне удобоваримо и по-свойски. Однако в подобном благостном состоянии слушатели пребывали лишь до поры до времени.
Иногда Василий Иванович устраивал «допросы с пристрастием». Он просил прокомментировать непосредственно грамматические формы. А это было уже совсем не так весело. Не будучи очень уж изощренным по своей грамматике, древнеперсидский все же требовал определенных усилий. Нужно было, по крайней мере, знать о глагольном аугменте, указывающем на одноразовое действие, совершенное в прошедшем времени, то есть аористе, об особом абсолютном использовании инфинитива, о двойственном числе инструментального падежа существительных, типах склонения и т.д.
Одним словом, наступал момент истины. Не так ли и в жизни. Можно долго напускать на себя очень важный и серьезный вид, многозначительно надувать щеки, но наступает момент, когда все выходит наружу, когда осыпается прошлогодняя штукатурка и взору открывается трухлявая опалубка саманной избушки. Знаменательно, что в случае с древнеперсидским это срабатывало непреложно.
Он поступал так в тех случаях, когда хотел указать на лексическую связь древнеперсидского с осетинским, поскольку, как известно, оба этих языка относятся к иранской группе большой индоевропейской семьи. Так неожиданно он обратился ко мне с вопросом, как будет по-осетински называться лошадь с большим белым пятном на лбу. Признаюсь, что тогда я сконфузился, но урок был хорошо усвоен. Теперь, даже если меня внезапно разбудить посреди ночи, я отвечу на этот вопрос без малейшего сомнения: «зыгъар». При этом мне даже кажется, что я ясно вижу это самое белое пятно.
Старомодные привычки
Имея возможность наблюдать за Василием Ивановичем не только в сугубо академической, но также и в будничной, повседневной обстановке, я замечал у него привычки, которые к тому времени уже казались несколько старомодными. Так, например, когда у него на занятиях оказывался кто-то, недавно приехавший из Осетии, он его обязательно спрашивал о том, как обстоят дела на родине, что нового. А затем неизменно добавлял: «Æмæ рæстæг та куыд у? / А как там погода?». Обычно следовал ответ, что либо похолодало, либо идут дожди, либо установилась жара и т. д. Сегодня эту информацию можно приобрести в течение одной минуты, обратившись к интернету. Поэтому подобные вопросы люди уже друг другу не задают. А в них, в этих вопросах, было ощущение степенного, размеренного течения времени, причастности вечности. Дескать, похолодало, а это уже надолго, и оттепели не жди. Сейчас вокруг больше резких рывков, скачков, непредсказуемости...
Более того, было ощущение, что и сам вопрос далеко не праздный, а значительный, требующий взвешенного и продуманного ответа, не терпящий поспешности. От ответа как будто непосредственно зависело, как следует одеваться, что с собой брать в дорогу и пр. Кстати, сам он рассказывал, что больше всего в своей жизни мерз, когда во время войны находился в Южной Осетии. Спасался же он от холода в местной бане. Только там ему и удавалось отогреться. Действительно, такова особенность теплых стран, где зима скоротечна и не так сурова.
Еще один эпизод проявления старомодной учтивости. Как-то осенью мы встречали Василия Ивановича на Курском вокзале после возвращения из Цхинвала, или, как еще было принято говорить, Чреба.
Каждое лето Василий Иванович старался проводить в Осетии. На Юге у него был коттедж, превращенный позднее в дом-музей. Туда шел поезд, и это давало возможность без пересадок достичь места назначения, хотя и уходило на это трое суток. Было самое начало сентября. Василий Иванович был одет по-осеннему, плащ и кепка. В этой кепке была, в общем-то, характерная для него щеголеватость, сдержанный артистизм, сохраненный им со времен юности и проявляющийся в том числе и в его работах. Было ясно, что он нам рад. Тогда же услышал от него фразу: «Тæгиатæ ’мбырд ’сты! / Высшее общество в сборе!». Ее произносят с оттенком иронии при виде некоего «блистательного собрания избранных».
Оттуда мы отправились к нему домой на улицу Вальтера Ульбрихта, поскольку нужно было довести его багаж.
Уже после того, как все было поднято на второй этаж, мы собрались было откланяться, на что хозяин нам заметил: «Поступаете не по-осетински, от порога не уходят!». Так я оказался в его уютной квартире, стены которой были заставлены стеллажами с книгами.
Нас усадили за стол. Василий Иванович делился впечатлениями от поездки, которая всегда придавала ему свежих сил. Тем летом к нему обратились с просьбой похлопотать за одну из его многочисленных племянниц, собиравшуюся получить высшее образование. Сам он рассказывал эту историю так. Передаю, естественно, по памяти. Часть текста по-осетински, как это и было в оригинале. «Я пообещал, что помогу, но попросил, чтобы сама девушка пришла ко мне на разговор. Ей я подтвердил свою готовность, но добавил: «Æрмæст уый зон, Абайтæм, æвзæр чи ахуыр кодта, ахæмтæ никуы уыдис (Однако помни, что у Абаевых не было таких, кто бы учился плохо)». И представляете, что она мне ответила: «Ныр шæм уыдженис! (А теперь будут!)»». Судя по всему, девчушка растерялась, оказавшись с глазу на глаз со своим великим родственником. Самого его это очень забавляло.
Замечу, что перенесенный нами багаж включал и два ящика прекрасного коньяку, преподнесенных Василию Ивановичу одним из его югоосетинских почитателей. Оказалось, что он любил добавлять его в свой вечерний чай. Да и гостей он не обделил. Не скрою, что мы покидали этот гостеприимный дом в приподнятом настроении.
Заключение
Завершились наши занятия весной 1988 года, на майские праздники. После этого я уже никогда не имел случая непосредственного общения с ним. Той нашей последней весной Василий Иванович любил повторять, что он больше уже не ученый, что ему уже надоели суффиксы и приставки, которыми он занимался всю свою жизнь, что теперь он – политик. В стране шел третий год перестройки и воздух был наполнен какими-то ожиданиями перемен, ощущением возвращения когда-то утраченной свободы.
За те три года, которые я посещал семинар, даже дорога в центр Москвы наполнилась каким-то неизъяснимым очарованием. Нередко я ехал на песчаного цвета венгерском «Икарусе», автобусе-гармошке. Его маршрут имел № 111 и проходил мимо Главного здания МГУ на Воробьевых горах, где я тогда жил, и мне было достаточно просто выйти на остановку на улице Лебедева или у Клубной части.
Я занимал место в самом конце, поворачивался спиной к салону, и через широкое заднее стекло автобуса мне открывался прекрасный панорамный вид на широкие московские улицы. Я не замечал уже сутолоки внутри салона, а доставал свои записи и в течение получаса под мерное качение автобусных колес погружался в древнеперсидские тексты. Вот одна из них, происходящая из Персеполя и приписываемая царю Ксерксу (XPd):
Перевод:
Бог великий Ахурамазда, который эту землю создал, который то небо создал, который человека создал, который благо создал для человека, который Ксеркса царем сделал, первым среди царей, первым среди многих, повелителем. Я – Ксеркс, великий царь, царь царей, царь многих народов, тех стран, великих и далеко раскинувшихся, царь Дария сын, Ахеменид. Говорит великий царь Ксеркс: «Волею Ахурамазды воздвиг дворец. Ахурамазда да хранит меня вместе с другими богами, и мое царство, и мною сделанное.
В этих фразах, провозглашающих вселенское величие древнеперсидской империи, слышались раскаты грома, от них веяло жаром раскаленного на солнце песка пустыни. А рейсовый автобус вез меня привычным маршрутом вдоль Москвы-реки, по улице Косыгина, затем по Ленинскому проспекту, мимо особняка посла Франции, минуя Большой Каменный мост и кинотеатр «Ударник», вдоль Александровского сада. Поскольку две его части соединялись не жестко, чем-то наподобие гофры, напоминавшей голенище сапога для раздувания самовара, то при поворотах его хвост достаточно заметно болтало, и у меня, стоящего в самом конце салона, было ощущение, что я в чреве змеи, пробирающейся сквозь нагромождения зданий, машин, пешеходов. Мотая хвостом из стороны в сторону, змея вползала в пещеру сокровищ Алладина. Это впечатление легкого заноса, когда почва уходит из-под ног, навсегда связалось у меня с нашими занятиями.
Была, кстати, еще одна подобная ассоциация, столь же прочно связанная с посещениями иранского сектора. Дело в том, что этот сдвоенный венгерский автобус был рассчитан на страны с теплым климатом и потому не имел внутреннего отопления. Зимой ехать в нем было нестерпимо холодно. Его окна покрывались изморозью, и его промозглый салон согревало только дыхание пассажиров и тепло их тел. Тогда, вместо автобуса, я шел к ближайшей станции метро, по пути куда, как правило, заглядывал в кофейню.