Первое, что я услышал, вернувшись с ночной смены, был тихий шепот из спальни: «Алиса, как стереть переписку в Телеграме?»
Я замер в прихожей, не в силах пошевелиться. Голос жены был до боли знакомым, но интонация — новой, какой-то испуганной и по-детски беспомощной. Эта наша шутка, «умный дом», которую я так гордо собирал три года, теперь становилась моим личным стукачом. Я подарил ей колонку на 8 Марта, чтобы она могла, не вставая с постели, включать музыку или узнавать погоду. А она спрашивала у нее, как скрыть следы.
Я не стал заходить. Разулся так тихо, как будто от этого зависела моя жизнь. Прошел на кухню, включил чайник. Руки дрожали. В голове стучало: «Телеграм. Стереть. Зачем?»
Мы с Ирой прожили семь лет. Не рай, конечно, но и не ад. Работа, редкие вылазки в кино, совместный просмотр сериалов по вечерам. Она жаловалась, что я стал молчаливым, закрытым. А что мне было говорить? Что работа высасывает все соки? Что я устал? Она бы не поняла. Она жила в своем мире — красивом, инстаграмном, где все должно быть «как у людей».
Чайник выключился с тихим щелчком. Я стоял и смотрел в черный квадрат окна, где отражалось мое бледное, уставшее лицо. И тут до меня дошла вся ирония ситуации. Я, senior-разработчик, который может написать программу для управления целым заводом, не мог найти в себе смелости зайти в спальню и спросить у собственной жены: «Кого ты там собралась стирать из Телеграма?»
Вместо этого я пошел другим путем. Тихим, технологичным. Таким же закрытым, как и сам.
На следующее утро Ира вела себя как обычно. Улыбалась, варила кофе, рассказывала планы на день — встретиться с подругой, сходить в магазин. Я смотрел на нее и пытался найти улики на ее лице. Но нет — все та же утренняя нежность в глазах, та же привычная улыбка. Или это была просто великолепная игра?
Как только она ушла, я не пошел спать. Я сел за компьютер. Наш умный дом — это не только колонка. Это целая экосистема. Я открыл журнал событий. Приложение любезно показало мне, что в 23:47 жена запросила маршрут до какого-то кофейного центра. Не до дома подруги, а до кофейни. В 01:15 она попросила Алису выключить свет в спальне. А я-то думал, она спит уже с одиннадцати.
Это было похоже на медленное утопление. Каждый новый факт — как глоток ледяной воды. Я не находил прямых доказательств, только эти странные, кривые улики. Как обрывки пазла, из которого нельзя сложить целую картину, но уже понятно, что она ужасна.
Пиком всего стало уведомление от нашей камеры видеонаблюдения в прихожей, которую мы ставили на время отпуска, а потом забыли отключить. Камера зафиксировала движение в среду, в три часа дня. Я должен был быть на работе. На видео Ира открывает дверь. Заходит незнакомый мужчина. Высокий, в дорогой куртке. Он не просто заходит — он с порода берет ее за талию и целует в шею. А она смеется, этот смех, который я не слышал от нее уже года.
Длилось видео всего десять секунд. Но их хватило, чтобы мир перевернулся.
Теперь я сидел и смотрел, как она спит. Ее лицо в лунном свете было таким беззащитным и мирным. Таким родным. В голове прокручивались все семь лет: наша первая встреча, как мы смеялись, как выбирали эту самую квартиру, как она плакала, когда у нас не получилось с ребенком…
Я знал все. А она — нет. Она не знала, что наступит утро, и наш хрупкий мир, построенный на лжи, разобьется вдребезги. У меня был выбор. Устроить скандал? Выгнать ее? Молча собрать вещи и уйти?
Но я поступил иначе.
Утром, когда она потянулась за телефоном, я спокойно сказал, не глядя на нее:
—Ир, а ведь Алиса не стирает историю голосовых запросов. Она их хранит. На всякий случай.
Она замерла. Лицо ее побелело за секунду. Глаза стали огромными, полными чистого, животного ужаса.
—Что… что ты имеешь в виду? — прошептала она.
Я налил себе кофе. Рука не дрогнула.
—Я имею в виду, что если хочешь что-то скрыть, не стоит спрашивать совета у искусственного интеллекта. Он, в отличие от людей, никогда не забывает.
Я вышел из кухни, оставив ее одну с этим открытием. С тем, что я все знаю. И с тем, что я не кричу, не бью посуду, а просто констатирую факт. Тишина, которая последовала за мной, была страшнее любого скандала. Война была объявлена без единого выстрела. И теперь ее ход был за ней.