Если подойти к «Тысяче и одной ночи» как к обычной книге и спросить: «кто автор?», история тут же ускользает, как песок меж пальцев. Название будто обещает единый том с чёткой родословной, но при попытке приписать сборнику одно имя вы попадаете в лабиринт переводов, переписываний, устных пересказов и культурных слоёв, которые наращивались веками. Самый честный ответ звучит парадоксально: у этой книги нет единственного автора — её «написали» многие, и не в один век. Этим и объясняется её удивительная живучесть.
След её «рождения» теряется в раннем средневековье. Первая твёрдая зацепка — крошечный арабский фрагмент IX века с заголовком «Книга рассказа о тысяче ночей», найденный в Египте и ныне хранящийся в Чикаго. Он подтверждает: уже тогда существовал корпус ночных историй с узнаваемой рамкой о царе и искусной рассказчице. Это не завершённый текст, а обрывок, но для историка литературы он бесценен — как случайно уцелевший черепок, доказывающий, что целый сосуд когда-то был.
Средневековые авторы тоже знали эти истории. В 947 году историк ал-Масʿуди упоминает персидский сборник «Хезар афсана» — «Тысяча рассказов», который «в народе зовут “Тысяча ночей”». Спустя сорок лет библиограф Ибн аль-Надим в «Фихристе» описывает ту же традицию и даже пересказывает канву: кровожадный царь и мудрая Шехеразада, откладывающая казнь силой рассказа. В тех же записках мелькает фигура учёного аль-Джахшиерари, начавшего собирать «тысячу» популярных историй, но умершего, не завершив работу. Уже этот ранний след показывает: вместо одного автора — сеть переписчиков и составителей, а число «1000» служит не арифметике, а гиперболе «много».
Откуда же взялась сама рамочная история и первые «кирпичики»? Исследователи сходятся: ядро возникло на стыке иранской и индийской традиций, а затем обросло арабскими слоями. Персидская прозаическая предтеча — утраченная «Хезар афсана» — дала имена и сцену (Шахрияр, Шахзаман, Диназад), индийские сборники передали сюжетные ходы и притчи, а арабский мир — Багдад эпохи Аббасидов и позже Египет — привнесли городские анекдоты, купеческие повести, приключения и религиозно-нравственные истории. Это не «сборник сказок Востока» вообще, а своеобразный культурный композит, спаянный голосом Шехеразады. [источник: Encyclopaedia Iranica]
Важно понять и ещё одну вещь: «1001 ночь» — не стабильная книга, а подвижная текстовая река. У нас есть два крупных арабских русла — условно «сирийское» и «египетское». Самый ранний обширный рукописный памятник — так называемая рукопись Галлана (в Париже): она короче, обрывается после 282 ночи и относится к «сирийской» ветви. В «египетской» традиции ряд сюжетов шире, а язык ближе к бытовому нарративу позднего Средневековья. Уже в XIX веке печатные арабские издания фиксируют разные комплектации: каирское издание Буляк (1835) и «второе калькуттское» (1839–1842) стали основой для множества переводов, хотя по составу и порядку ночей они различаются. Оттого список «обязательных» сказок менялся вместе с редакциями.
Отдельный сюжет — как «Ночи» покорили Европу. Первая европейская версия появилась по-французски: в 1704–1717 годах Антуан Галлан издал «Les Mille et une Nuits». Он переводил с арабского «сирийского» списка, но, иссякнув в рукописях, стал записывать истории «с голоса» сирийского маронита Ханны Дияба, приехавшего в Париж. Так в европейский канон попали «Аладдин» и «Али-Баба» — рассказы, которых нет в классических арабских рукописях и ранних печатных изданиях.
Это не подлог и не «европейская выдумка» в чистом виде: Дияб был талантливым восточным рассказчиком, чьи сюжеты прижились и слились с книжной традицией. Но для вопроса об авторстве вывод строгий: даже самые известные «жемчужины» оказались продуктом позднего пополнения, а не «первотекста».
Тут важно не спутать два уровня. «Кто написал “Аладдина”?» — вполне отдельный исторический ребус, и здесь в последние десятилетия многое прояснилось: вклад Ханны Дияба подтверждён дневниками Галлана и его собственными мемуарами, обнаруженными и изданными в XXI веке. А вот «кто написал “Тысячу и одну ночь”» — вопрос не о частном сюжете, а о целом организме текста. И организм этот рос слоями: ранние персидско-индийские ядра, багдадские пополнения X–XII веков, каирские добавления позднего Средневековья, а затем — европейские «присадки» XVIII–XIX веков, которые в ряде культур стали восприниматься как «самые арабские». Это и делает Nights уникальной литературной «экосистемой». [источник: aramcoworld.com]
Сама цифра в заголовке — тоже часть игры. «Тысяча и одна» в арабо-персидской традиции означает не учёт до единицы, а бесконечность, «с запасом к тысяче», обещание неиссякаемого ряда. Средневековые свидетели прямо говорили: число указывает на множественность, и только позже редакторы «довели» набор историй до сакральных 1001 ночи. Это не бухгалтерия, а поэтика: каждый раз, когда кажется, что последняя ночь настала, Шехеразада находит ещё одну.
В XIX веке европейские переводы сами стали «авторами» образа книги. Англичанин Эдвард Лейн дал нравоучительную, сглаженную версию с обильными этнографическими примечаниями о «обычаях египтян»; сэр Ричард Бёртон, напротив, издал «полную» и нарочито архаизирующую версию, не стеснявшуюся эротики и просторечий. Двадцатый век принёс научные издания: критический арабский текст по «сирийской» ветви подготовил Мухсин Махди; от него отталкивались современные переводчики, а параллельно жила линия «египетской» редакции в новых английских версиях. Всё это не про «лучше/хуже», а про то, как разные переводческие школы конструировали своего «автора» из многоголосого материала. [источник: Project Gutenberg]
После всех этих витков можно ответить прямо. «Тысяча и одна ночь» — не роман одного пера и не фольклор одной нации. Это палимпсест, где индийские мудрости, персидские царские легенды и арабские городские повести соединены рамкой о властителе, которого лечит от мизантропии история. Написал её не «кто», а «что»: многовековая культура рассказа, ремесло переписчиков и страсть слушателей, требующих «ещё одну ночь». Даже когда мы называем конкретные имена — от составителей X века до Галлана и Дияба — мы говорим не об «авторах» в современном смысле, а о звеньях передачи. В этом, пожалуй, и кроется магия сборника: он пережил своих носителей, потому что никогда не принадлежал одному человеку.
А если уж совсем коротко: «Тысячу и одну ночь» никто не «написал» — её рассказывали. И чем глубже вчитываешься, тем яснее слышишь не голос одного писателя, а канонаду множества голосов, подменяющих друг друга у постели царя до самого рассвета.
Ставьте палец 👍 вверх, если было интересно. Спасибо!