Предисловие от автора канала:
Эту тяжелую, но очень важную историю нам прислала подписчица. Мы не даём медицинских оценок, но мы считаем необходимым делиться разным, в том числе и травмирующим, опытом. Давайте обсудим: как можно было бы избежать такого?
Мне было 18 лет. Я жила с бабушкой и дедушкой в Нижнекамске, и пришло время рожать. Врач направила меня в роддом, я уже перехаживала почти неделю.
Меня положили в палату на 8 человек. Утром начались ежедневные уколы — болезненные, после которых надо было «терпеть и не ныть». Я и не ныла. Дни слились в однообразие: еда, уколы, ожидание. Врачи заглядывали ко мне мимоходом, спрашивали самочувствие и снова говорили «лежи». Так прошло 14 дней. Я похудела до 50 кг, морально истощилась, а живого места на попе не осталось.
В одно утро у меня не осталось сил даже встать на укол. Я лежала и плакала от бессилия и тоски. Девочки из палаты позвали врача. Та спросила: «Че плачешь-то, тебе когда рожать?» Услышав, что срок был еще 10 числа, она лишь молча ушла. Позже медсестра поставила капельницу и сказала: «Жди, сегодня рожать». Это было 28 июля.
К вечеру начались дикие, но редкие схватки. Медсестра строго-настрого велела звать их только когда схватки будут каждые 3 минуты. К полуночи я уже не могла терпеть и вышла в коридор, чтобы не мешать другим. К трем часам ночи схватки шли сплошной волной боли. Я, держась за стену, поползла к ординаторской и начала кричать: «Помогите!». На мой крик вышла сонная медсестра, отчитала меня, что я «всех распугала», и позвонила врачу.
Меня отвезли вниз на каталке. Последнее, что я помню — голос: «Мы укольчик поставим, чтобы не больно было...»
Я очнулась замерзшая, в луже собственных вод, на железной каталке в каком-то холодном подвале. Живот был каменный, а сын не шевелился. Мне показалось, что я умерла. С трудом сползла с каталки и, скользя по мокрому полу, побежала на свет и на голоса.
Я ворвалась в родовую как призрак и закричала: «Он не шевелится! Помогите мне родить!». Это была истерика, паника и шок в одном. Роды начались «на сухую». Промежность разрезали, а когда извлекли моего позеленевшего сына, он не издал ни звука. Его быстро унесли.
Меня зашивали еще час. Когда привезли в палату, я спросила, какое число. Ответили: «31 июля, 15:45». В тот же день мне впервые принесли бумагу — отказ от ребенка. Это повторяли четыре раза, объясняя, что он не выживет. Я не подписала.
В выписке из роддома значилась масса терминов, означавших лишь одно: «мать сама виновата».
Меня выписали быстро — я настояла. Сын лежал в реанимации на другом конце города. Целый месяц я дважды в день привозила ему молоко и платила 100 рублей за 10 минут, чтобы посмотреть на него через стекло.
Через месяц консилиум принял решение перевезти нас в ДРКБ Казани.
Дорога в реанимобиле показалась вечностью. Я смотрела в маленькое окошко на моего сына, который был опутан проводами и трубками. Он был так мал и хрупок, что казалось, одно неверное движение — и он рассыплется. В голове стучало: «Жив, жив, жив». Это было единственной молитвой.
Казанская больница встретила нас стерильным светом и деловитой суетой. Здесь не было ни криков, ни упреков. Врачи говорили четко, спокойно, глядя в глаза. Первое, что я услышала от неонатолога: «Мама, вы молодец, что не сдались. Теперь давайте вместе бороться дальше».
Диагнозы сына были тяжелыми: последствия тяжелой перинатальной асфиксии, гипоксически-ишемическое поражение ЦНС. Врачи не скрывали правды: путь предстоит долгий, и гарантий нет. Но впервые за все это время со мной разговаривали как с союзником, а не как с помехой.
Меня поселили в мамином общежитии при больнице. Каждый день начинался и заканчивался в отделении реанимации. Сначала мне разрешали только касаться его пяточки через отверстие в кувезе. Потом — держать его крошечную руку. Он был похож на маленького инопланетянина, борющегося за жизнь в своем стеклянном мире.
Шли недели. Медленные, мучительные, наполненные капельницами, аппаратами ИВЛ, а потом — и первыми крошечными победами. Впервые он самостоятельно взял каплю молока из пипетки. Впервые он открыл глаза и, мне показалось, ненадолго задержал взгляд на моем лице. Это было счастье, острое, как лезвие.
В Нижнекамск мы не вернулись. Бабушка с дедушкой продали там кое-что из имущества и переехали ко мне в Казань, сняли комнату. Мы стали командой.
Выписывались мы из ДРКБ осенью. Сына выносили на руках, закутанного в десять пеленок. Нас ждала долгая жизнь: бесконечные курсы массажа, занятия с логопедом и дефектологом, походы к неврологу. Были слезы отчаяния, когда казалось, что прогресса нет. Были ночи, когда я сидела над его кроваткой и просто слушала его дыхание.
Но мой сын оказался бойцом. Возможно, та же сила, что заставила его выжить в том холодном подвале, помогла ему и потом. Он научился переворачиваться, сидеть, ползать. Его первое слово было «мама», сказанное тихо и нежно, в тот вечер, когда я почти поверила, что самое страшное позади.
Прошло несколько лет. Я подала в суд на тот нижнекамский роддом. Собрать доказательства было невероятно трудно, но моя история и история моего сына, зафиксированная казанскими врачами, стали главным аргументом. Суд признал роддом виновным в причинении вреда здоровью. Это была не победа, а скорее акт восстановления справедливости. Никакие деньги не могли стереть ту боль и страх.
Сегодня мой сын — живой, любознательный мальчик. Он немного отстает от сверстников в развитии, у него есть свои особенности, но он улыбается солнцу, обнимает меня перед сном и обожает кататься на качелях.
Вот такой Нижнекамск, вот такой Роддом №1 на Менделеева, 48. Они оставили нам на память шрамы — и у меня, и у него. Но они не забрали у нас главного — будущего. Мы выжили. Не благодаря, а вопреки. И в этом наша самая большая, горькая победа.
✍️ От автора канала:
Эта история — тяжелый пример того, как система и человеческое равнодушие могут усугубить и без того сложный процесс. С одной стороны — медицинские процедуры и графики, с другой — полное игнорирование состояния и слов молодой матери.
· А что вы думаете?
· Где грань между соблюдением протокола и необходимостью прислушаться к пациенту?
· Как можно было поддержать 18-летнюю девушку, оставшуюся в такой ситуации одну?
· Сталкивались ли вы с подобным равнодушием в стенах медицинских учреждений?
Ждем ваше мнение в комментариях. Давайте обсудим это уважительно, поддерживая друг друга.