Деревянные стены музея-усадьбы в Хамовниках охраняют от шумного московского центра дух времени. Обстановка здесь та же, что была при писателе, который вместе с семьей провел в городском доме 19 зим. В минувшую пятницу сюда заглянули не совсем обычные гости. Посмотреть на то, как жил Лев Николаевич Толстой в Москве, приехал актеры Театра Наций: труппа настраивалась к премьерному показу спектакля «Обыкновенной смерти» — постановки по мотивам «Смерти Ивана Ильича», повести, написанной здесь, в Хамовническом доме. Актеры, среди которых был и художественный руководитель театра, исполнитель главной роли Евгений Миронов, познакомились с бытом семьи Толстых конца девятнадцатого столетия, надышались свежим воздухом сада. Уже в выходные, 20 и 21 сентября состоялась премьера. Рассказываем, каким получился спектакль.
Нелегкую задачу воплотить на сцене одно из самых сложных произведений писателя поставил перед собой режиссер Валерий Фокин. Подхватил идею Евгений Миронов, тандем возобновил сотрудничество, начавшееся в 1995 году с постановки «Карамазовы и ад». Для обоих это в некоторой степени новый опыт — режиссер впервые работает с Театром Наций, актер — впервые на Малой сцене. Автор инсценировки — Анастасия Букреева.
Повесть «Смерть Ивана Ильича» переводилась на язык кино и театра с разной степенью изменений. Известна вольная экранизация Акиры Куросавы — фильм «Жить» 1952 года. Больше других приближенной к тексту остается, пожалуй, режиссерская работа Александра Кайдановского 1985 года «Простая смерть». С постановкой киноадаптацию роднят названия — они взяты из первого предложения повести: «Прошедшая история жизни Ивана Ильича была самая простая и обыкновенная и самая ужасная». Но если «простая» смерть еще может вызвать положительные ассоциации (скромная, мирная, тихая), то нарочито канцелярское «обыкновенная» рождает только отрицательное впечатление, восприятие содержания тем самым определяется заведомо. Но вернемся к тексту Толстого — ведь такими прилагательными он одаривает не смерть, а «историю жизни». Выходит, что в повести явления эти взаимозаменяемы, уже здесь между жизнью, которую именуют обыкновенной, и такой же смертью стоит знак равенства. Поддерживает эту мысль расположившийся посреди сцены гроб, время от времени символически служащий Ивану Ильичу кроватью.
Спектакль начинается еще до того, как зрители заполнят небольшой зал. Пока все рассаживаются по местам, в стороне на скамейке уже причитает старушка в черном (Наталья Батрак), а слуга Герасим (Никита Волков) отчаянно выметает, будто выгоняет недоброе, пол сцены. То и дело суетится раздраженная сестра Ивана Ильича (Елена Морозова). Суматоха перед похоронами главного героя совпадает с сутолокой зрительного зала до спектакля, что делает и без того обыкновенную смерть еще обыкновеннее и проще, незаметнее. Так в действие вторгается другой немаловажный персонаж — толпа, образ которой встречается и на страницах повести. Известие о смерти Ивана Ильича рождает на его уже бывшем месте службы оживленные разговоры. Те, кого он называл коллегами и друзьями, обсуждают, какие карьерные передвижения их ожидают благодаря так кстати освободившемуся месту. Отлаженный механизм работает с поражающей точностью, без потрясений пережевывает смерть, заменяя Ивана Ильича другим служащим винтиком. На сцене это подчеркивается наружностью трех друзей героя, одинаковых лысиной и поведением, жестами (Кирилл Быркин, Антон Ескин, Владимир Белостоцкий). О безразличии бюрократической системы, которым становятся пропитаны и семейные отношения, напоминает вдруг возникающий вагон метро, перенесенный фантазией режиссера в прошлое столетие. Пока все герои ладной группкой уезжают на Площадь Ильича, главный Ильич остается умирать в подчеркнутом одиночестве. Процесс этот сопровождается долгим сетованием на то, что когда-то жизнь судебного служащего была наполнена счастливым бытом, но почему-то эту иллюзию прервало неловкое падение с лестницы, куда он залез, желая поправить гардину. Небольшому ушибу Иван Ильич не придавал значения, пока боли в боку не привели к нему дорогостоящего доктора, разладили семью, а его самого уложили в постель.
Мучительные размышления о прожитой жизни у героя повести проходили в заставленной комнате («гостиная была полна вещиц и мебели»). На сцене же, наоборот, – нарочито глухо, пусто. Неуютное ощущение создают скамейки, которые никуда нельзя сдвинуть, и все время стоящий в центре гроб. Абстрактно организованное пространство напоминает суд, где разбирают на улики серьезное «дело» — жизнь Ивана Ильича. Часто сверху спускается «виновник» неизвестного недуга — злополучная гардина с кипельно-белой шторой. С момента падения героя, то есть с самого заболевания, на сцене появляется еще и его двойник — одетый в ночную сорочку и облаченный в портретный грим Евгения Миронова Леонид Тимцуник. Из-за этого происходящее делается похожим на «следственный эксперимент» — воспроизведение «преступления», в котором Иван Ильич со стороны наблюдает, как умирало его тело, и старается отгадать, за нарушения каких «правил» он так дорого расплачивается.
Изможденный болезнью, герой все больше похож на куклу, мертвенность его только явственнее рядом с ловким и здоровым Герасимом, единственным, кто воспринимает смерть хозяина без ужимок, естественно. Его присутствие облегчает состояние больного, с ним в затхлую комнату входят жизнь и юмор. Последнего, к слову, в постановке многим больше, нежели в повести. Чего стоят монологи героя Миронова с намеками на другие произведения Толстого, его почти дословно из Набокова взятое замечание о слепой кишке (в «Лекциях о русской литературе» исследователь пишет, что автор «Смерти Ивана Ильича» «намеренно темнит» с диагнозами врачей, а конечный из них — слепая кишка, уж тем более не как не может быть верным — болело бы с другой стороны). Обращенный к зрителям персонаж в это время кажется отделившимся от текста, сбежавшим из повести. Будто была у него возможность перечесть все труды Толстого и подглядеть, что за сто лет написали критики. И во время этого поиска ни у кого он не нашел ничего лучше того, что написал Толстой — конец постановки совпадает с повестью. После страдания настало просветление, болезнь оказалась не только мукой, но и шансом оглянуться на жизнь, понять ее. Смерть его ничуть не отличается от наполненной пустотой жизни безразличных к его кончине близких. Занятые обедом, они пропускают озарение главы семейства, быть может, единственную за все время нежность. Внимает ему только гимназист-сынишка, только он и становится свидетелем победы отца над смертью.
«Кончена смерть, — сказал он себе. — Ее нет больше», — завершился спектакль о смерти. И она исчезла.