"...одна и та же усадьба меняет хозяев по нескольку раз в столетие. И вызывается это вовсе не нуждой только, а, главным образом, упадком семейного культа, того священного (ибо оно сродни религии) уважения, которым когда-то, в молодые века цивилизации, окружались род и родина".
"Равнодушие это доходило до того, что не сохранилось никакого портрета матери Толстого, а всего лишь маленький силуэт из чёрной бумаги".
"Отсутствие культуры у нас происходит не от того, что её не делают, а от того, что её разрушают... Мы и отстаём-то только оттого, что недостаточно консервативны".
"Новое время", 22 мая 1911 г.
Знаменитую Ясную Поляну покупает правительство.
Вот ирония человеческой судьбы! Сколько ни боролся яснополянский старец с государством, как ни отрицал собственность, а едва он умер, как родовое гнездо его и могила, и самые кости великого отрицателя перешли на правах собственности к тому же государству.
Едва Толстой умер, как вдова и дети спешат обратиться к великодушию той самой власти, с которою боролся покойник. Говорю: к великодушию, так как несомненно, пятисот тысяч рублей, которые согласилось дать правительство, Ясная Поляна не стоит. Там всего лишь около 600 десятин и даже с позднейшими прикупками не более 800. Земля там, как вообще в Тульской губернии, далеко не первый сорт, хозяйство запущенное, ценных культур нет.
Полмиллиона за такое имение, конечно, дать никак нельзя, и для казны это явно невыгодная сделка. Чем в данном случае руководствуется правительство, взваливая на Крестьянский банк этот полумиллионный расход, понять трудно. Казне тем более не следовало бы вмешиваться в это дело, что крайне высокая оценка Ясной Поляны затормозит исполнение воли Льва Николаевича.
По его завещанию литературное его наследство должно идти на выкуп Ясной Поляны для передачи её местным крестьянам. Определяя стоимость Ясной Поляны в полмиллиона, В. Н. Коковцов обязывает издателей Толстого выручить из продажи не менее как полмиллиона же чистого дохода, а это очень не легко сделать и, может быть, даже совсем неосуществимо.
Наконец, если бы и удалось в течение нескольких десятилетий собрать эту громадную сумму, то спрашивается, с какой же стати русская читающая публика будет обложена лишним налогом в пользу семьи Толстого? С какой стати на несколько десятилетий затянется передача сочинений его в общую собственность? Не вмешайся не в своё дело казна, Толстым пришлось бы продать Ясную за 150,—много за 200 тысяч, и вся процедура исполнения воли Льва Толстого прошла бы втрое легче, чем теперь.
Правительство покупает уже второе имение великих русских писателей и, может быть, это единственный способ сохранить что-нибудь для истории, для потомства.
Не странно ли, однако, что дворянские имения даже Пушкиных, даже Толстых непременно идут с молотка? Не грустно ли, что ближайшее потомство великих предков спешит выпустить из своих рук родовые гнёзда?
Я ничем не могу этого объяснить, как только упадком старого идеализма даже на верхах аристократии нашей, даже в семьях самой высокой интеллигенции.
Не только отдалённому потомству, но даже внукам и сыновьям нисколько не кажется странным, что дом отчий, дом, освящённый великой и родной им жизнью, становится собственностью какого-нибудь разбогатевшего трактирщика или поступает в лучшем случае под литературную богадельню.
На культурном Западе существуют замки, переходящие из рода в род в течение семисот лет.
Помните, как гордился Бисмарк тем, что вырос в тех самых стенах, где зачинались и рождались его предки пятьсот лет назад.
У нас не было благодетельного закона, поддерживавшего неделимые уделы. Дробление культурных владений проходит чрез всю нашу историю, но всё-таки, мне кажется, в старину крушение поместий не доходило до теперешнего безобразия.
Нынче у Русских точно проснулся кочевой дух древних Скифов: едва наследник получает дом или имение, как норовит уже продать их и всё равно кому: кто больше даст.
Считается чудом, если дворянская усадьба сто лет находится в той же фамилии, а двухсотлетние владения все наперечёт.
По крайнему равнодушию к прошлому у нас не ведётся обыкновенно ни родовых записей, ни летописей—не только имений, но и городов. По купчим крепостям стародворянских имений, да по межевым актам вы видите, что одна и та же усадьба меняет хозяев по нескольку раз в столетие. И вызывается это вовсе не нуждой только, а, главным образом, упадком семейного культа, того священного (ибо оно сродни религии) уважения, которым когда-то, в молодые века цивилизации, окружались род и родина.
Последний яснополянский барин, Лев Николаевич, очевидно ещё хранил в себе остатки родового культа, ибо сам не продал наследственного поместья. Но я хорошо помню, что когда я в первый раз—лет семнадцать назад—приехал в Ясную и Лев Николаевич водил меня по усадьбе, он сказал поразившие меня тогда слова: «Я уже освободился от этого чувства, чтобы дорожить своей деревней или природой. Если бы приехали купцы и купили Ясную, то для меня это было бы совершенно всё равно». Кажется даже, что уже тогда заходила речь о продаже Ясной Поляны для удобства раздела между наследниками.
Вообще очень чувствительный и нежный, плакавший даже по незначительным поводам, Толстой, по-видимому, не был романтиком относительно своего рода и своего родового гнезда.
Меня удивляло то, что старинный деревянный дом, где родился граф, был разобран и перевезён (кажется, даже продан) за несколько десятков вёрст, и хотя всё ещё существовал, но Толстой и не думал вернуть его на старое место.
Удивляло меня также отсутствие в Ясной Поляне всякой старины. Там, где поддерживается родовой культ, всякий дворянский замок или дом постепенно превращается в археологический музей.
Старинной архитектуры здание вмещает в себе безчисленное множество вещей старого стиля.
Мебель, картины, статуэтки, люстры, часы, шифоньерки, ширмы, вазы, безделушки,—только что вы переступаете порог такого дома, вас охватывает веяние давно забытых эпох;—в памяти открываются дали прошлого и перспективы,—чувство сладостное и грустное сжимает сердце, как на строгом кладбище.
Ничего подобного вы не испытывали в Ясной Поляне.
Если бы не несколько старых, потемневших портретов предков, то не было бы даже и признака, что вы находитесь у представителя древнего рода, потомка чуть не дюжины князей—Рюриковичей.
При таком обилии исторических предков в Ясной Поляне удивляло отсутствие даже портретов их, и это нельзя объяснить скромностью Толстого: происхождением своим он гордился, но, видимо, унаследовал уже давно слагавшееся в их семье равнодушие к прошлому.
Равнодушие это доходило до того, что не сохранилось никакого портрета матери Толстого, а всего лишь маленький силуэт из чёрной бумаги.
Не сохранилось ни старинной библиотеки, ни семейного архива,—по крайней мере, мне не довелось ни видеть, ни даже слышать о них. Та библиотека, которую я видел и которою пользовался, напоминает по пестроте и мусорности самые заурядные помещичьи библиотеки.
Никаких решительно древностей, семейных реликвий и даже просто старинных вещей в Ясной Поляне я не заметил. Крайне скромная обстановка, минимум всего, что касается нарядности и комфорта, но всё—современное и свежее. Наиболее древней вещью в Ясной был, конечно, сам Лев Николаевич, да некоторые дубы в чепыже.
Прошлой осенью вышла замечательная книжка, о которой я давно хотел поговорить,—это «Старые Годы», ежемесячник для любителей искусства и старины.
Вероятно, ввиду юбилея отмены крепостного права редакция соединила несколько ежемесячных книжек в один большой том, который весь посвящён старой помещичьей России.
Том так и называется: «Старые усадьбы. Очерки русского искусства и быта».
Мысль чудесная—возобновить хоть немного в памяти теперешнего общества культуру тех поколений, которые создали империю Екатерины II и Александра I.
В период революции, растянувшейся у нас на восемьдесят лет (1825—1905) и ещё далеко не законченной, старая Россия была во множестве отношений оклеветана, но самый тяжкий грех её состоял в презрении к своей культуре. Не могу удержаться, чтобы по этому поводу не привести из прекрасной статьи барона Н. Н. Врангеля «Помещичья Россия» нескольких замечательных мыслей.
«В России,—говорит барон,—никогда не было своей последовательной, наследственной культуры. Всё созданное Варягами было уничтожено татарским игом. Потом опять новая смешанная культура Востока и Запада, пышно расцветшая в царствование первых Романовых, была вырвана с корнем тем, кого потомство окрестило именем Великого Преобразователя России. И через полтора столетия помещичья крепостная культура, давшая столько нежных и красивых цветков искусства, сменилась опять новой, совсем другой жизнью, которая до сих пор ещё не улеглась в определённое русло. Естественно, что и искусство, «не имевшее предков», развивалось в России так же случайно, неожиданно и капризно. Но «крепостной период» в истории нашей живописи и, главным образом, архитектуры и прикладного искусства, дал много весьма занимательного, характерного, а иногда даже и подлинно-красивого. Конечно, не в смысле grand art, но всё же интимного, так ярко и цветисто рисующего дух и вкусы своего времени...
Только крупные помещики времени Екатерины и, главным образом, её фавориты могли создать волшебные сказки из своих имений, не только не уступающих, но даже превосходящих грандиозными затеями то, что было сделано в эту же эпоху на Западе. Но, созданное столь быстро, распалось ещё быстрее».
Развал культуры.
В самом деле можно подумать, что препятствием к нашей культуре служат слишком ещё сравнительно недавние кочевые инстинкты.
Куда девались фантастические дворцы Потёмкина, имения князя Зубова, дворец Завадовского, подмосковное Ноево Дмитриева-Мамонова, дворцы Елизаветинских любимцев Разумовских?
Всё это погибло, говорит барон Врангель.
«Разорены и обветшали торжественные дома с античными портиками, рухнули храмы в садах, а сами «вишнёвые сады» повырублены. Сожжены, сгнили, разбиты, растерзаны, раскрадены и распроданы безчисленные богатства фаворитов русских императриц: картины и бронза, мебель и фарфор, и тысячи других великолепий. По странной игре судьбы любимцы государынь не оставили мужского потомства, дошедшего до нас. Вспомните Шувалова, Румянцева. Разумовских, Потёмкина, Зорича, князя Зубова, Ланского, Мамонова, Завадовскаго. А для них строили дворцы Ринальди и де-ла-Мотт, Менелас и Кваренги: им дарились лучшие портреты государынь, присылались лучшие художники и служили сотни тысяч крепостных»...
«Русские люди,—продолжает барон Врангель,—делали всё возможное, чтобы исковеркать, уничтожить и затереть следы старой культуры.
С преступной небрежностью, с нарочитой ленью и с усердным вандализмом несколько поколений свело на нет всё, что создали их прадеды. Ведь культурным было русское дворянство от Екатерины Великой и до освобождения крестьян, берегло и любило красоту жизни. А потомки надругались над тем немногим, о чём могли бы говорить с гордостью...
Всюду в России, в южных губерниях, на севере и в центре можно наблюдать тот же развал старого, развал не только денежный, но развал культурный, невнимание и нелюбовь к тому, что должно украшать жизнь. Тогда как в Европе из рода в род много столетий переходят и хранятся имения и сокровища предков, в России наперечёт несколько поместий, находящихся двести лет в одной семье. И нет ни одного примера дошедшей до нас, целиком сохранившейся помещичьей усадьбы ХѴІІ века. , дошли до нас жалкие остатки,—нет имения, целиком сохранившегося с тех времен. Даже от Петра, от Анны Ивановны, даже от Елизаветиных времён. От Екатерины лучшее также погибло, и только эпоха Александра I ещё ярко и жизненно глядит из усадеб дворянских гнёзд»...
Только в Покровском княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой часть дворца ещё дореформенной Руси (см. фото - Ред.).
Всё это, к глубокому несчастью, слишком верно. У нас так называемые прогрессисты кричат общим хором: «Пора насаждать культуру! Пора развивать страну!» и пр. и пр. Но отсутствие культуры у нас происходит не от того, что её не делают, а от того, что её разрушают.
Вот коренная язва нашей жизни—расточительность, неуменье оберегать.
Прогрессисты утверждают, что Россия самая отсталая, самая консервативная страна в свете. В действительности же мы и отстаём-то только оттого, что недостаточно консервативны.
Старая Европа что ни наживёт—всё оберегает, и в результате всевозможных накоплений народная жизнь складывается там как огромный капитал, сила могущественная для всякого действия.
У нас же для культуры и Татар не надо: сам народ, включая образованное общество, ведёт себя часто, как татарская орда, посильно истребляя даже зачатки культуры.
В сборнике «Старые Годы» передаётся память о многих погибших культурных центрах и на глазах наших погибающих.
На множестве прекрасно исполненных рисунков даны доказательства богатства и вкуса в таких усадьбах, как Ляличи, Марфино, Покровское, Никольское, Елизаветино, Рябово, Диканька, Грузино, Надеждино и пр. и пр.
Дворянская культура наша исчезает до такой степени быстро, что недавно образовалось даже специальное «Общество защиты и сохранения в России памятников искусства и старины». Вот вам и самая консервативная страна!
Приходится защищать искусство, спасая его от домашних вандалов, которые унаследовали культуру даром.
«Архитектурные постройки,—говорит воззвание,—памятники кладбищ, картины, бронза, фарфор, скульптура, гравюры, предметы художественной промышленности—всё это, составляющее культурное достояние России, подлежит сохранению и защите. С этой целью общество имеет в виду самую широкую пропаганду для развития в массах уважения и любви к предметам старины и искусства».
Нельзя не приветствовать от всего сердца возникновение этого общества (*Членский взнос 5 р. в год,—за всеми справками следует обращаться к секретарю общества, барону Ник. Ник. Врангелю, Спб., Бассейная, 27.) Председательствует в нём великий князь Николай Михайлович, но дела общества по недостатку средств пока ещё не блестящи.
До чего Россия культурно разграблена, показывает недавний доклад г. Рериха съезду русских зодчих. Доклад озаглавлен: «Поиски древней Руси», как будто речь идёт о чём-то без вести пропавшем.
И действительно, старая Русь точно смыта каким-то наводнением. Кроме очень немногих церковных стен уцелело чрезвычайно мало. Только то и сохранилось, что случайно ушло под землю. Между тем, на Западе русский глаз поражает обилие древности среди роскошной и буйной новизны. И самое интересное, что есть на Западе,—до сих пор всё ещё средневековые готические храмы и рыцарские замки.
То обстоятельство, что западные европейцы на тысячу лет ранее нас перешли к оседлому быту, имеет, может быть, решающее в данном вопросе значение.
Коренное различие оседлого быта от кочевого в том, что первый рассчитывает на постоянные и вечные интересы, а второй—на временные. Оседлому человеку хочется оберегать раз навсегда достигнутый порядок и благообразие жизни. Недавнему же кочевнику хочется менять всё это, менять хотя бы на худшее.
Лев Толстой был глубоко-русский человек. Всею силою своего огромного таланта он был консерватор, человек постоянного, органического быта. И он описывал этот быт и любил его, как никто. Но вне своего таланта и он не выдержал, свихнулся в отрицание всего и в жажду разрушения. Кочевая кровь как бы заговорила: «долой государство, долой церковь, долой науки и искусства, долой собственность, долой семью!» и пр. и пр.
Из культурного миросозерцания своих предков, возводивших все явления жизни до высоты религии, до культа,—великий старец откочевал в миросозерцание, всё отрицающее и ни к чему не обязывающее...
В результате что же вышло? Тридцать лет жизни Толстого было потрачено на разрушение того, что создавалось предыдущие тридцать лет. Толстой так и умер, не сумев осчастливить не род человеческий, а даже бывших своих крепостных, не сумев устроить такого пустяка, как прирезку им земли. Едва закрылись его вещие глаза, как наследники пустились продавать отцовское добро, продавать по всему свету, до Америки включительно.
Чтобы подчеркнуть различие оседлого и кочевого типа, допустите, что в Ясной Поляне сидел не русский граф, а хотя бы немецкий барон.
Он, наверно, не написал бы тридцати томов отрицаний всего, что создал Бог, а постарался бы сам создать что-нибудь из маленького мирка, в который Бог посадил его хозяином.
За шестьдесят лет владения Ясной Поляной немецкий барон разработал бы чудесную экономию, использовав последнюю кочку на болоте и каждую травку пустив в оборот.
Подобно прибалтийским баронам, которые хоть и жмут Латышей, но зато и учат их культурному труду, яснополянский барон подтянул бы местных крестьян до неузнаваемости, создал бы для них при своей же экономии постоянный и выгодный заработок, устроил бы и школы, и больницы, и вообще всё то, что устраивают порядочные Немцы, не любящие всё сваливать на казну да на земство.
Ясная Поляна в таких руках превратилась бы в культурный центр для тёмного крестьянства, в трудовую и просветительную школу. В общении с такой усадьбой народ не беднел бы, а богател, воспитывался бы, трезвел и просвещался бы.
Перед смертью барон непременно укрепил бы Ясную Поляну в руках старшего или наиболее способного сына и завещал бы держать её из рода в род под своим гербом. Что же это значило бы?
Это значило бы обязать всё потомство своё служить народу Ясной Поляной как центром, организующим культуру. И сын, и внук, и правнук, оберегая гнездо предков, и вдохновляясь как бы вечной жизнью в его стенах, продолжали бы великую традицию—не разрушительную, а созидательную.
Мне кажется, именно так бы поступил хороший немецкий барон на месте хорошего русского графа. И через триста лет усадьба его сохранила бы следы его творческой деятельности. Теперь же знаменитой Ясной Поляне конец.
В лучшем случае, как было в селе Михайловском, ей предстоит обратиться в богадельню для бездарных литераторов; даровитые в богадельне не нуждаются.