В 1931 году Иван Антонович Ефремов возглавляет экспедицию на Дальнем Востоке, проводя геологические изыскания и, попутно, топографическую съёмку Амур-Амгуньского междуречья. Экспедиция проходила в сложных условиях, иногда с риском для жизни. Некоторые впечатления того похода в последствии отразились в рассказе «Алмазная труба»:
«Что заставляет людей идти на такие невиданные, никому не известные подвиги? Если мы выйдем, разве кто-нибудь узнает о стойком героизме этого человека? Пережитое быстро сотрется, забудется, покажется тяжелым сном... Кто же рассказывает всерьез о снах? А если мы не выйдем, тоже никто не узнает. Больше того: скажут — погибли от неумелости, неосторожности».
Об одном таком опасном приключении Ефремов вспоминает в предисловии к суровой геологической повести В. Осипова «Тайна сибирской платформы» (1958).ва
Приведём эти воспоминания полностью:
«Тонкие черные ветки осыпавшихся лиственниц дрожат и плачут под мелким непрекращающимся дождем. Серыми призраками встают в рыхлом тумане голые стволы на старой гари. В беспросветную даль уходит широкий пологий склон Эвурского плато. Там, на западе и юго-западе на сотни километров простирается область амурской тайги, где не ступала еще нога исследователя.
Мы стоим в тяжелом раздумье вдвоем с гольдом-охотником на гребне сопки, возвышающейся над долиной реки Бок-тор. Только что выяснилось окончательно — река вся здесь перегорожена десятками лесных заломов. Погибла наша надежда пробиться через них на самодельной лодке и проплыть триста пятьдесят километров до устья, где находятся гольдское стойбище и фактория. Продукты кончились, караван вьючных лошадей, доставивший нас в долину, ушел неделю назад обратно на прииск, на восток...
Мы можем повернуть назад и по их следам, по пробитой тропе вернуться. Это можно сделать за четыре-пять дней ускоренного хода. Но тогда «белое пятно» неисследованной области так и останется «белым». Задача экспедиции не будет выполнена потому, что на носу зима. И когда-то еще удастся геологу попасть сюда — ведь для того, чтобы достигнуть Эвура и Боктора с востока, мы пересекли большой неизученный и труднодоступный район...
И оба мы — гольд и я — решаем. Ставим палатку, обносим ее обрывками материи на веревке, чтобы защитить от росомах и медведей, складываем туда имущество. Дневники, маленькие, для микроскопического исследования образцы пород, карты — все ложится драгоценным грузом в заплечный мешок. И мы идем без троп через множество перевалов, сквозь дождь и снег, без крошки пищи, по намеченному программой пути.
Семь дней без еды, а амурская тайга не легка для пешего похода напрямик. Как ни трудно, хоть угасают последние силы, но внутри живет и движет тобою ощущение победы — не сдался, выполнил свой долг перед Родиной до конца! И вот стойбище Боктор достигнуто, громадное «белое пятно» пересечено маршрутом, научные результаты экспедиции доставлены в целости. Оставшееся снаряжение, большие образцы и фотоснимки (напомню, что тогда они делались на тяжелых стеклянных пластинках) охотники вывезут, заехав в этот район зимой на собаках.
Тяжело нести рюкзак с образцами и мокрую тайгу, карабкаясь на перевал на ослабевших от голода ногах. Еще труднее сворачивать с прямого пути, лезть на обрыв, отбивать образцы, задерживаться для записей и съемки, когда неизвестен предстоящий путь и каждый день может стать последним... если не хватит сил. Но ни на секунду не приходит мысль бросить изнурительный груз. Пожалуй, именно сознание того, что в нем сумма всей работы твоей экспедиции, которой удалось пройти по неизвестным местам и раскрыть их тайны, заставляло собирать все свои силы. Такова власть полезного служения людям, своей Отчизне, молодая романтическая увлеченность первооткрывательством.
Случаев, подобных рассказанному, немало в практике геологической работы. Каждый геолог хоть один раз переживал и делал невозможное.
Нам, сибирским геологам 30-х годов, величественной и трудной эпохи начала индустриализации Советской страны, пришлось побывать в роли первооткрывателей больше, чем кому-либо другому.
Именно тогда стали ускоренно стираться «белые пятна» Сибири, Дальнего Востока, Сахалина, Средней Азии. Наши глазомерные съемки становились основой первых карт удаленных районов.
Мы работали без всякой топографической основы, даже не мечтая об аэрофотосъемке, без радиостанций, вдали от всяких лабораторий. В глубинах тайги, болот и неведомых гор нам приходилось, подобно судам дальнего плавания в старину, на долгие месяцы прерывать всякую связь с Большой землей, ничего не зная о близких, о творящихся в мире событиях, без возможности призвать помощь, получить лекарства или пищу.
Поэтому мы научились серьезному отношению к силам природы, суровой ответственности перед малочисленным коллективом экспедиции и перед самим собой. Мы знали, что могут пройти десятки лет, прежде чем исследователи вновь ступят на тропу нашего маршрута, и мы обязаны выполнять свое исследование так, чтобы взять от неизведанной земли как можно больше ее тайн при всех обстоятельствах и при всяких препятствиях... И радостно бывает нам, теперь уже проводящим свои исследования в тихом сосредоточении кабинета или лаборатории, узнавать о том, что мечты и идеалы, которыми мы жили в годы моей молодости, продолжают и сейчас вести нашу молодую смену по трудным дорогам геологических маршрутов, среди все еще непокорных человеку таежных пространств и высокогорных круч».
А вот та же история, изложенная сторонним взглядом, да ещё и в художественном произведении.
В Хабаровском книжном издательстве в 1991 году вышла книга Григория Ходжера «Непроглядные сумерки», посвящённая судьбам нанайского народа в тридцатые годы двадцатого века. Несколько страниц книги посвящены встречам одного из героев книги с Иваном Антоновичем Ефремовым. Речь там идёт как раз об экспедиции 1931 года.
Ефремов состоял в переписке с автором романа, вот отрывок из его письма 1969 года в котором писатель тепло вспоминает проводника-гольда Григория:
«...Когда-то давно я исследовал совершенно тогда неизвестное Амур-Амгуньское междуречье и в 1931 году сделал первую геологическую съемку (и точную топографическую) озера Эворон, реки Лимури, реки Боктор и реки Эвур <...> Работал с проводниками из рода Самар из поселка Кондон, испытали мы вместе множество приключений <...>
Лучший мой проводник был Вашим тезкой из рода Самаров — Григорий. Ему я многим обязан, даже собственной шкурой, так как нас преследовали беды с Лимурийского маршрута, из которого мы выходили с ним вдвоем, пешком по Боктору в октябре, без крошки еды, семь суток... Когда-нибудь, если позволит оставшееся время и плохое здоровье, я напишу об этом, а если не удастся, то Григорий Самар навсегда останется дорогим мне, жаль, если не моим читателем...
Книги Ваши я еще не успел прочитать, но просмотрел — они очень интересны... Буду читать обстоятельно и с наслаждением, так же еще и как бывший нанаец».
Герой романа Григорий-Гинзо рассказывает отцу о памятной встрече в тайге:
«...Ох, чего только не вспомнил, всю свою жизнь вспомнил. Особенно одного человека... он спас меня, я — его. Он ученый человек, Иван Антонович Ефремов.
— Это тот, большой-пребольшой, да? Ты с ним ходил в тридцать первом году.
— Он, Иван Большой. О нем вспоминаю.
...Григорий опять вспомнил Ивана Ефремова, человека его возраста. До Ивана он водил около десятка других экспедиций, все скитался по тайге, за это отец прозвал его бродягой. Он не очень уважал людей, которых сопровождал, смотрел на них с высока: они были умные, вежливые, относились к нему доброжелательно, уважительно, но не умели сноровисто стрелять, разделывать рыбу, не говоря о звере, которого случалось повалить, не умели разжигать огонь при ненастье, а когда бушевала непогода, превращались в маленьких детей, которые прячутся от страха под одеялом. Не все, правда, были такими, иногда находились настоящие люди, ловкие, бесстрашные, умеющие делать все, их Григорий называл про себя настоящими нанай.
Иван Ефремов был на две головы выше Григория, тяжелее втрое, при всей этой мощности робкий, стеснительный и неузнаваемый в тайге. В тайге он был настоящий нанай.
Встретились они случайно...
Григорий, таёжный скиталец по натуре, органически не переносил работу на одном месте и выбросился у председателя недавно организованного колхоза присоединиться к оленеводам:
Председатель махнул рукой, отправил к оленеводам, которые собирались вступить в колхоз, язвительно заявил, что может остаться с ними и скитаться сколько в душу влезет. Так Григорий приобрел свободу.
На деле таёжник отправился охотиться и рыбачить:
...Григорий приехал на Эвур, стал по утрам и вечерам караулить лосей, которые выходили на заливы, озера полакомиться трилистником, поплескаться в воде.
...Вечером он услышал мужские голоса, кто-то шел пешком стороной, недалеко от Эвура. Он слышал голоса, но не видел людей. «Опять экспедиция, — подумал, — всю землю обмерили, изучили, а все им мало. Ходят в такую жару пешком по тайге, дурачье, не понимают, что по реке легче, прохладнее».
Экспедиция остановилась на ночлег, это он понял, когда они начали рубить кустарник. «Ставят палатку, без палатки не могут, — подумал ол, — понятно же, что дождя не будет, зачем лишние хлопоты». Экспедиция остановилась на берегу залива, от становища Григория в километре. Немного обождав, когда пришельцы обустроились, Григорий, взяв бердану на всякий случай, отправился к ним. Он был совершенно уверен, что это люди экспедиционные: заключенные не ставят палатки. Из-за кустов разглядел палатку, костер, пятерых мужчин, среди них высокого широкоплечего великана с добродушным круглым лицом. Они готовили ужин, сидели, полулежали вокруг костра. Григорий безбоязненно вышел к ним, поздоровался.
— Вы т-тоже п-пешком? — без удивления, с легким заиканием спросил великан
— Нет, я на оморочке, — ответил Григорий.
Познакомились. Великана звали Иван Ефремов, он был руководителем экспедиции. В котле варилась каша. «Русские есть русские, в тайге питаются кашей, когда каждый имеет ружье, — подумал Григорий. — Кашей разве насытишься? Можно рыбу поймать, возле реки ведь находитесь».
Иван Ефремов начал расспрашивать про Эвур, притоки, вытащил карту и нисколько не удивился, когда Григорий стал показывать интересующие его районы, рассказывать, что там есть, каков рельеф.
— 3-здорово р-рассказываете. Вы знаете весь этот р-район между Амгунью и Амуром? — спросил он.
— Пешком п-прошли?
— На оморочке.
— Между р-рек много п-пространства.
— У меня глаза, я думаю.
— Молодец! Хорошо ответили.
Григорию сразу понравился этот Большой Иван, так он прозвал его.
— У вас, кроме каши, ничего нет? — спросил он, хотя видел, что, кроме каши и сухарей, у них ничего нет.
— Консервы есть.
— Подождите, я сейчас.
Григорий возвратился с кусками холодного отварного мяса.
— Охо! Вот праздник нашим желудкам! — обрадовались сподвижники Ивана.
— Вот нам бы такого п-проводника, — сказал начальник экспедиции.
Люди, не стесняясь, брали куски мяса, вгрызались крепкими зубами и жевали с наслаждением, с причмокиванием.
— Это мечта — такой проводник!
— Григорий, не пойдете к нам проводником? — спросил Иван Ефремов.
— Я в колхозе, — ответил Григорий и рассказал о своем положении полубеглеца. Посовещались. Решили — утро вечера мудренее.
Утром Григорий погрузил груз геологов в оморочку, договорились встретиться на берегу Эвура и разошлись. На место встречи Григорий приехал раньше геологов, добыл острогой хариусов, левков, к приходу «пешедралов», как назвал их насмешливо, вокруг костра выстроились на вертелах небольшие ленки, хариусы, в котле млела уха.
— Что за чертовщина! — вскричали геологи, схватили по шашлыку, в момент расправились, взяли по второму,.
— Какая вкуснятина! Нет, нельзя отпускать такого человека, Ивая Антонович. Сделайте все, но уговорите.
«Не надо меня уговаривать, я с вами, — думал Григорий, слушая этот разговор, — только не радуйтесь, не все реки так богаты, как Эвур».
После ухи, когда начали шворкать чай, начальник сказал: — Григорий, вы же свободный человек.
— Я колхозник.
— Свободный к-колхозник, скажем так, вы могли бы присоединиться к нам? Нам нужен п-проводник, мы заплатим вам за т-труд.
— Иван, я не знаю.
На следующий день Григорий поднялся еще выше по Эвуру с экспедиционным скарбом. Он опять приготовил знатный ужин, опять обрадовал этих измученных людей шашлыками, ухой, они совсем забыли про свою кашу. Потом экспедиция перебралась на левый берег Эвура и пошла по левобережью.
— Мы должны обследовать район озера Эвенкур, — сказал Иван, — вы знаете озеро Эвенкур?
— Один раз ходил. Далеко.
— Пойдемте с нами?
— Зачем? Пешком ходить летом жарко.
— Жаль.
— Но поеду. Может, оленеводов встречу.
Григорий сходил вместе с геологами на озеро Эвенкур, стал настоящим проводником, фуражиром, так его прозвали геологи.
Потом они обследовали правобережье Эвура, дальше их путь лежал на юг, к реке Бичи, к Лимури, от Лимури к реке Боктор и на запад к реке Гэрин, где стоит стойбище Дело, и от него рукой подать до Дондона.
— Сколько это ходить? — спросил Григорий.
— Долго, весь сентябрь, октябрь прихватим.
— Все пешком, все пешком?
— Отсюда до Бичи не проехать по воде.
— Как быть с оморочкой?
— Ты с нами?! — воскликнул Иван Ефремов.
— Пойду, хорошие вы люди, надо помочь, — ответил Григорий.
Он спрятал оморочку в укромном месте и пошел с экспедицией, позабыв о колхозе, об оленеводах, которых и не думал искать.
В первые дни ему доставалось, непривычный к долгой летней ходьбе по жаре, он быстро уставал, но старался не выдать свою слабость, на привалах выслеживал зверя, птиц, но удача редко ему улыбалась. Пришлось перейти к каше, к мучному рациону, это было тяжелее пешей дороги. Но скоро он привык и к пешеходному труду, и к каше с мучным рационом. Когда удавалось ему добыть мясо, он радовался больше других. Осень входила в свои права. Осень — это обилие пищи, никто в это время не голодает. Начался перелет птиц, и Григорий стал кормить своих друзей жареной, пареной, отваренной уткой, гусем. Весь сентябрь блаженствовали геологи. В октябре иссякло это осеннее обилие, но реки кормили геологов рыбой. В середине октября Иван Ефремов отпустил четверых, они ушли по новому маршруту.
— План не выполняем, — объяснил он, когда остались с Григорием на берегу реки Лимури. Отсюда они вдвоем должны идти на запад, на стойбище Дело, что на Гэрине.
— Поплывем по Боктору, — предложил Григорий. Больше чем за месяц совместной пешей дороги, всяких лишений, тревог они подружились, стали братьями, как считал Григорий. Он за это время хорошо узнал Ивана Большого, они долго оставались одни, когда экспедиция разъединялась, много переговорили. Григорий многого не понимал в жизни Ивана Ефремова, ученого, не понимал, когда тот начинал буйно придумывать каких-то животных, которые выше самого большого дерева, тяжелее сотни коров.
— Одно животное? — спрашивал Григорий.
— Одно животное. Они жили миллионы лет назад.
Григорий представлял тысячу, десять тысяч чего-нибудь вещественного, но не мог представить тысячи лет. Он мог увидеть сто коров, но не мог представить одно животное выше самого высокого кедра и тяжелее ста коров.
— Это динозавры. Никто из ныне живущих не видел их живых, их восстанавливают по костям. Вот почему я расспрашиваю о старых костях.
— По одной кости ты видишь его? Целиком?
— Да, одна кость может много рассказать. Григории не верил. Однажды он нашел кость то ли лося, то ли согжоя, северного оленя, улыбаясь, подал другу, попросил определить, чья это кость. Ефремов без труда определил: согжой и сказал, когда, примерно, его убили и съели.
Пораженный Григорий не остановился на этом, он находил все новые и новые кости. Те кости, которые знал Григорий, Ефремов называл не задумываясь. Теперь Григорий мечтал — где бы ему добыть большую древнюю кость?
— Миллион лет — это сколько?
— Очень и очень много, к-когда наша Земля была совсем м-молодая и не такая, что т-теперь. Вот этих сопок, р-рек наверняка не было.
— А как это узнал?
— Есть наука — геология, она изучает Землю.
— Ты учился на геолога?
— Нет, я п-палеонтолог, — ответил Иван и вдруг смутился чего-то, стал рассказывать, заметно больше заикаясь, — это н-наука о д-древних животных. Мы ищем к-кости д-динозавров и п-прочих животных, воссоздаем их облик по костям. Я давно увлекся п-палеонтологией, бывал во многих экспедициях. В двадцать шестом г-году в П-прикаспии, на горе Богдо к-копал. В двадцать седьмом г-году выезжал на реки Игарженгу и Ветлугу, нашел изумительные черепа. В двадцать д-девятом году в д-двух экспедициях участвовал. В с-северных предгорьях Тянь-Шаня и в Оренбуржье. В-великолепные находки!
— Ты каждый год ездишь?
— К-как видишь.
— Дома не сидится, как и мне.
— Выходит, у н-нас одна к-кровь, — засмеялся Иван Большой.
— Кости эти на себе таскал?
— К-как эти к-камни. Сперва носил на себе к-кости, теперь ношу к-камни.
— Что в этом интересного?
— Эх, Григорий, это п-прекрасно! Но я вернусь к палеонтологии.
Сколько таких бесед у жаркого костра было за эти дни, которые подружили нанайского охотника Григорий Самара и геолога, палеонтолога Ивана Ефремова, будущего выдающегося ученого и писателя-фантаста.
— Нет, Григорий, п-плыть по Б-боктору нельзя, маршрут ломается, это п-преступление.
— То нельзя, это нельзя, как жить? Свободы нет.
— Надо подчиняться чему-то, своей совести, например.
— Да, совести надо подчиняться, — согласился Григорий.
Они сидели на левом берегу бурной Лимури, неширокой, но бешеной. Им надо переправиться на левый берег и идти пешком до стойбища Дело. Переход не очень сложный, недолгий, но речному жителю Григорию очень не хочется в последние дни экспедиции утруждать свои ноги — они еще пригодятся ему зимой.
— Как переберемся на ту сторону? — спросил Иван Ефремов.
— По-разному можно. Плот можно сделать.
— Плот долго готовить, маршрут ждет. Чем скорее двинемся, тем лучше.
— Сделаем маленький.
Иван Большой всегда соглашался со своим проводником, надеясь на его опыт таежника. Они за час-два справились с плотом, Григорий привязал к нему длинную веревку и держал конец, стоя на берегу. Ефремов уверенно повел плот, отталкиваясь шестом. Это ему казалось только, что он плывет уверенно, Григорий же с берега видел все его промахи. Он понял, что беды не миновать, когда на середине реки, попав в водоворот, Иван вдруг стал упираться шестом против течения. Зачем?! Пусть плывет плот! Не удерживай! Иван Большой не справился с течением, шест переломился, как спичка, и он полетел в воду вместе с вещами, карабином.
«Пусть выкупается, — подумал Григорий, — не будет в следующий раз спешить». Он не испугался за друга, знал — выплывет. Иван поплыл обратно. Григорий побежал по берегу, догоняя уплывавшего друга, помог выбраться на берег.
— Зачем спешил?! — набросился он в сердцах.
— Да, поспешишь — людей насмешишь, — угрюмо согласился Иван. Его знобило, трясло от холода: на Лимури по утрам выпадал иней. Григорий разложил большой огонь. Иван разделся, выжал белье, одежду, стал сушить.
— Григорий, все утопил: карабин, продукты, — сказал Иван, обогревая бока.
— Карабин найдем, продукты — не знаю.
— Как?
— Карабин лежит на дне, а продукты где? Вон какое течение. Рюкзак паплыл по дну. Где он теперь?
Остаток дня ушел на сращивание плота, переправу, поиски карабина, рюкзака. Карабин они скоро разыскали на дне реки, он хорошо просматривался сквозь прозрачную воду. Григорий всегда носил с собой маленькую острогу — чакпан, ею он ловко подцепил за ремень и вытащил карабин. Поиски рюкзака ни к чему не привели. Иван Ефремов жалел своего тщедушного проводника, брал большую тяжесть на себя. В его рюкзаке находились все съестные запасы на четырехдневный переход.
— Ничего, ружье есть, острога есть — не умрем с голоду, — хорохорился Григорий, хотя знал, что дичи он и в октябре не встретят на мари.
Утром следующего дня они пошли по маршруту Лимури—Боктор. Предполагалось пройти этот путь за три-четыре дня. Но, как бывает в жизни, одна беда бежит за другой. На второй день, когда в темноте выбирались по мелкому кочкарнику к поросшему осинником островку, Иван подвернул ногу. Нога опухла, он не мог передвигаться без костыля.
— Что будем делать? — спросил Григорий.
— Р-работать, — ответил Иван Большой и улыбнулся.
— Какая работа? Ты не можешь идти.
— Могу, медленно, но могу.
— Может, выйдем на приток Боктора и по воде?
— Это не по пути.
— Если завтра не встанешь?
— П-поползу. Но п-план выполню.
— План, план, везде эти планы. В колхозе тоже.
— П-планы надо выполнять, Г-григорий, иначе мы не построим социализм. Знаешь про индустриализацию стряны? Наша работа — это вклад в индустриализацию, выполнение этого плана.
Григорий слушал несколько раз беседы Юлту, понял, как нужны стране железо, сталь, нефть, заводы, которые будут из этого железа, стали делать машины всякие, трактора, танки, самолеты; если мы эти планы не выполним, то капиталисты нас просто задавят. Григорий все это понимал, но до него не доходило, как можно жизнь променять на планы. Иван не может ходить, у них нет еды, а без еды разве долго проживешь? А он о планах.
— План или жизнь? — спросил Григорий прямо.
— Зачем так трагично? — засмеялся Иван. — Жизнь, к-конечно.
— Тогда надо спасаться по воде.
— Совесть не п-позволяет.
Григорий замолчал: с совестью он никогда не вступал в пререкания. Через совесть не переступишь — это закон его жизни. «Если ты свалишься, как я тебя, такого большого, поволоку?» — спросил он мысленно, отправляясь на охоту: надо где-то добыть пищу, они второй день питались только кипятком. Он забросил ружье через плечо, положил в карман чакпан и пошел на север, к притоку Боктора. У него не было уверенности, что он добудет что-нибудь: здесь, на мари, ничего пригодного для еды не встретится. Единственное место, где можно подкараулить что-нибудь живое, — это река. Там могут быть утки, если посчастливится, попадется что-нибудь покрупнее, наконец, в воде водится рыба. С этой надеждой он отправился в путь, чтобы утром добыть еду.
Переночевав возле речки, он утром обошел довольно обширный уголок поймы, но речка обмелела сильно, рыба ушла из этих мест, утки тоже предпочитали рыбные глубокие места.
— Пусто, — сообщил он другу, — пусто, как зимой.
— П-переживем, к-кипяток всегда есть у нас, — ответил Иван.
— Ты перестань собирать камни, я уже не могу таскать их на себе.
— Нет, друг, б-без этих образцов ник-как нельзя.
— Как мы пойдем, когда нога не могут идти?
— Надо, Г-григорий, надо.
Григорий опять понял друга: он не может возвратиться без этих камней. Но ка;к они поволокут их? Сегодня еще несут их ноги, а завтра? Что, если завтра они откажутся? Без еды много ли протянешь?
На четвертый день Иван почувствовал себя совсем плохо: у него поднялся жар.
— П-пойду, Григорий, ты не б-беспокойся, — сказал Иван Большой.
Григорий забрал его карабин. У него у самого кружилась голова, красные круги вихрились перед глазами.
Вечером, уложив друга, он опять пошел на север, теперь к Боктору. С наступлением темноты стал лучить рыбу с берега. С берега — не с оморочки, не на глубине. Он опять ничего не добыл. В пятый день они прошли совсем немного, больше ползли. Григорий относил вперед рюкзак с камнями, возвращался обратно за ружьями и помогал Ивану преодолеть расстояние до рюкзака. Вечером пошел снег с дождем, в такую погоду нет ни дичи, ни рыбы. Григорий остался возле друга.
— Все, Иван, мы умрем так, — заявил утром.
— Р-рано, Григорий, д-доберемся.
— Я пойду за помощью, ты лежи. Я заготовил тебе дрова, много дров, вода рядом. Ты жди. Другого выхода у нас нет.
Он заготовил много дров, сделал укрытие от дождя и снега, пошатываясь от голода, побрел в стойбище Дело.
Семь дней шли они по маршруту Лимури—Боктор, считая два дня, которые ушли на хождение Григория за помощью»
Ходжер Григорий Гибиевич. Непроглядные сумерки. Роман.
Хабаровск : Кн. изд-во, 1991. — 512 с. — С. 297-307.
Рассказ охотника в изложении нанайского писатели несколько путанен, но, тем не менее представляет несомненный интерес. Видимо это первый роман, в котором Ефремов выступает как герой художественного произведения.