Жила в нашем районе ещё одна свидетельница расправы фашистов над жителями второго отделения Тарасовского зерносовхоза Нина Семеновна Гудимова. Труженицы тыла бабушки Нины уже нет в живых, однако её воспоминания, записанные, в том числе и на видеоноситель, надёжно хранятся для потомков. Неоднократно пенсионерку приглашали на встречи со школьниками и студентами, чтобы подрастающее поколение знало, какой ценой был завоёван мир.
Сегодня мы публикуем воспоминания, записанные со слов Нины Семёновны:
«Это случилось 30 декабря 1942 года, Сжав кулачки, неловко запрокинув кудрявую голову, смотрит в небо черными большими глазами, застывшими навеки полуторагодовалый мальчик. Изрешеченное пулями тельце завернутого в пеленки 3-х месячного младенца. Закоченевшее тело 17-летней девушки… Мало осталось свидетелей той трагедии. Наши бойцы неожиданно появились на территории отделения № 2. Солдаты – крепкие сибиряки быстро добрались до первых домиков. Они были отлично вооружены. На бугре возле зернохранилища замаскировали танк. Целью их операции являлось соединение с действующими частями Красной Армии в момент генерального наступления.
Но война есть война. На фронте произошли изменения, и солдаты оказались во вражеском тылу. Единственный выход ждать. И они ждали. Днем укрывались на чердаках, ночью выходили на разведку. Прятались и у нас на чердаке. Однако тайну сохранить не удалось. Разное потом люди говорили: то ли немецкая разведка обнаружила бойцов, то ли выдал кто-то… Рванул один снаряд, другой.
Немцы окружили отделение. Завязался бой. Немало гитлеровцев полегло в первый день.
Из подвала, где я пряталась с двумя сестрами, отцом и мамой было слышно, как бухал миномет, раздавались автоматные очереди. Потом как будто бы все стихло. – Порешили, видно наших, — застонала мама. — Что же теперь будет?
И заплакала. А вместе с ней и мы. Не одни мы мучились в ожидании. Все люди, что жили на отделении, знали: не пощадят фашисты. Все ближе, ближе раздавался говор гитлеровцев, их злые выкрики… Дверцу подвала резко дернули.
— Шнель! — гаркнул немец, поводя стволом. И тут же автоматом в спину. Выбрались на свет. Сколько фашистов! И света белого не видно. Из каждого двора гонят людей. Орут, лютуют: «Партизан помогать?!»
Односельчане обнимались. Прощались, понимая, что это конец. Немцы пригнали людей к яру. Забрали сразу же 16 человек. Отца тоже. Заставили их собирать погибших в бою с нашими бойцами немецких солдат. А люди стояли на лютом морозе. Более 240 человек ждали своей участи (когда пришли советские солдаты был составлен акт о расстреле 143 человек, но это не совсем точные данные: многих уже похоронили). Немцы выбирали из толпы в основном молодых парней. Издевались, били на глазах у всех. К мотоциклу привяжут веревкой и вокруг, вокруг.
— Ох, да что же они с ребятами сделали, — шевелит мама помертвевшими губами, — не признать никого.
— Может немцы нас не тронут? Кажется, они говорили, что всех не будут стрелять. Только попугать хотят… Тихий говор в скованной ужасом толпе смолк, когда появились эсесовцы.
— Аллес! Капут! — вынесли они приговор. И сразу же по несколько человек стали подгонять к обрыву. Залп, второй и уже никого. С чисто немецкой педантичностью была установлена очередь. Живая очередь за смертью. Вот и к маме она подходит.
— Бегите! — вдруг крикнул нам один из мужчин. Рванулись врассыпную. Скорее, скорее от смерти!
Прыгнул немец на танк, из ручного пулемета стал бить по бегущим. Мертвые друг на друга валились. Упала и Рая. В сознание она пришла только ночью. Холодные звезды мерцали в вышине. Немцы подожгли дома и огонь быстро пожирал родные стены.
Меня, Веру, Раю спасла мама, вытащила из-под окоченевших тел. Вера истекала кровью, пуля попала под лопатку. Ее тут же перевязали. Всю ночь мы добирались до Митякинской. Добрые люди проводили до Исаевки. Василий Иванович Куркин приютил, его жена делала перевязку Вере, а у самих 7 детей. Мы выжили — Рая, Вера и я, а также Катя Тишакова».