Я вопил что было сил. За всю жизнь не чувствовал такого бессилия, как сейчас. Железный бункер, в который запёр меня собственный друг, был освещён только одной лампочкой под потолком. Вокруг лежали кучи барахла: сломанная мебель, старые вещи и просто мусор. Но стена по правую сторону от двери была вся обклеена какими-то вырезками и фотографиями.
Там висело и моё фото. Вырезка из газеты «Брикньюс» с большой надписью: «Официальное фото кронпринца Кассиэля с его поступления в Академию Древних Искусств имени святой Агнессы». Рядом было ещё с десяток моих фотографий, сделанных отовсюду. На одной из них, где я гуляю в парке с сестрой, а рядом — мой друг Кориолан, на крышу павильона забралась крыса и жадно пожирала бумагу. Почему-то именно это зрелище заставляло мурашки бежать по моей коже. По иронии судьбы, здесь же висели и фотографии высокой зеленоглазой блондинки, с которой мы с Аланом танцевали на маскарадном балу. Это было вроде бы недавно и в этой же академии, но казалось, что прошла целая вечность.
Лея, укрытая моим пальто как одеялом, не произносила ни звука, было слышно лишь её неровное и слабое дыхание. Я заставил себя подойти к ней и, стараясь не смотреть на кровоточащую рану на её голове, прижал её к себе. У меня самого голова гудела после яда — наверное, поэтому я не мог прочитать её мысли, даже обняв всем телом... Я старался как мог ухватиться за этот факт, чтобы оправдать своё бессилие и успокоить себя. Я знал, что мыслительные процессы даже во сне или в коме не прекращаются, а просто принимают другую форму. И поэтому, когда Лея стала потихоньку открывать глаза, моё сердце от счастья едва не выпрыгнуло из груди.
— Я тут, — я обхватил её лицо ладонями и притянул к себе. — Ты меня слышишь? Скажи, пожалуйста, что ты меня слышишь!
Лея наконец полностью открыла глаза и, глядя не на меня, а как будто сквозь меня, произнесла лишь одно слово.
— Горе... горе...
Я судорожно выдохнул и взял её за холодную руку. Остатки моих сил и воли в этот момент, казалось, окончательно меня покинули. Теперь конец точно наступил.