Когда мы изучаем в школе "Мёртвые души", часто делаем две ошибки. Во-первых, не понимаем Гоголя – что он за человек? Зачем он это писал? И как следствие, во-вторых, неправильно понимаем смысл произведения.
Помните рассказ Шукшина "Забуксовал"? Совхозный механик Роман Звягин слушает, как его сын Валерка зубрит знаменитый отрывок из "Мёртвых душ" – про птицу-тройку. И делает неожиданное открытие...
И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда:чёрт побери всё!" - его ли душе не любить её?
Это о ком? Ясно о ком, о русском человеке! И слова эти проникнуты гордостью за его удаль! Но что написано перед этим?..
Лошадки расшевелились и понесли, как пух, лёгонькую бричку... Чичиков только улыбался, слегка подлётывая на своей кожаной подушке, ибо любил быструю езду.
Стоп... Это что получается? Это Чичиков – любил быструю езду? Так это про него сказано "какой же русский"? Это он произносит удалое русское "чёрт побери всё"?
Точно, он. Вот же перед этим:
«Ну, что ж! – сказал Чичиков, – зацепил – поволок, сорвалось – не спрашивай».
А уже потом:
Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда:чёрт побери всё!" - его ли душе не любить её.
Н-да...
Шукшинский Роман Звягин делает из этого наблюдения социально-критический вывод (ибо именно в таком, социально-критическом, ключе мы читаем произведение) и ставит в неловкое положение Валеркиного учителя. Вспомним их разговор:
– Так это Русь-то — Чичикова мчит? Это перед Чичиковым шапки все снимают?
Николай Степаныч засмеялся. Но Роман все смотрел ему в глаза – пытливо и требовательно.
– Да нет, — сказал учитель, – при чем тут Чичиков?
– Ну, а как же? Тройке все дают дорогу, все расступаются….
– Русь сравнивается с тройкой, а не с Чичиковым. Здесь имеется… Здесь — движение, скорость, удалая езда — вот что Гоголь подчеркивает. При чем тут Чичиков?
– Так он же едет-то, Чичиков!
– Ну и что?".
Валеркин отец сделал важное наблюдение, из которого важно было сделать правильный вывод, но учитель оказался не готов к ответу на сакраментальный вопрос "Что хотел сказать автор?".
А он хотел сказать, что Чичиков русский человек и как всякий русский человек обладает определёнными положительными свойствами натуры. Да, и в Чичикове есть что-то хорошее. Есть терпение, трудолюбие, настойчивость, решимость. Русь-тройка не увозит Чичикова прочь. Она увозит его во второй том "Мёртвых душ" – туда, где должно было произойти его преображение.
"Исправление", говоря казённым пенитенциарным языком.Спасение" – говоря языком, близким самому Гоголю.
Гоголь видел своё призвание не в бичевании пороков, а в исправлении нравов. Вот что он сам писал:
Вовсе не губерния и не несколько уродливых помещиков есть предмет "Мёртвых душ", – писал он. – Это пока ещё тайна, которая должна была вдруг, к изумлению всех раскрыться в последующих томах.
То есть Чичиков – проныра, льстец, лжец и корыстолюбец – должен был переродиться! Возможно ли такое? Гоголь считал, что да... Но – стоп. Притормозим ("забуксуем") ещё раз.
Если в Чичикове достаточно русского человека, то не значит ли это, что и обратное верно? Что в русском человеке достаточно Чичикова? И прекраснодушного Манилова, и глупой, мнительной Коробочки, и хама Ноздрёва, и пошляка Собакевича, и глубоко несчастного Плюшкина...
Давайте вспомним – из "Ревизора":
Городничий (в сердцах). Чему смеётесь? Над собою смеётесь!.. Эх вы!.. (Стучит со злости ногами об пол.)
Современные режиссёры в этом месте "ломают четвёртую стену" – заставляют актёра, исполняющего роль Городничего, обращаться непосредственно к зрителям, в зал. Но обращаем ли мы на это внимание? Задумываемся ли – вместо того, чтобы продолжать хохотать?
То же самое и с "Мёртвыми душами".
"Мёртвые" – значит спящие.Сон разума рождает чудовищ". (Помните, у Чехова есть страшный рассказ – "Спать хочется"?) Где-то рядом с "Русью-тройкой", страницей или двумя раньше, есть в "Мёртвых душах" такой авторский пассаж:
Зачем ты, брат, говоришь мне, что дела в хозяйстве идут скверно? – говорит помещик приказчику. – Я, брат, это знаю без тебя, да у тебя речей разве нет других, что ли? Ты дай мне позабыть это, не знать этого, я тогда счастлив...
Все мы в той или иной степени любим держать глаза закрытыми, все мы спящие и до поры "мёртвые". А Гоголь будучи христианским мистиком видел свою миссию в том, чтобы нас, соотечественников своих, от этого сна души пробудить. «Люди! Человеки!..».
В школе учат, что "мёртвые души" – это, дескать, не умершие крепостные, скупкой которых занимается Чичиков, а помещики, чиновники и сам Чичиков. И правильно – потому что как подступишься к ребёнку с мыслью, что "мёртвые души" – это также, в той же мере, и он сам, и его мама с папой? Никак. А после школы перечитывать и переосмысливать недосуг – так мы с детским восприятием и остаёмся.
Да, авторский замысел не был исполнен. Гоголь так и не смог написать второго тома – того, который должен был, по его идее, заставить нас очнуться, прозреть и перестать быть Чичиковыми из тома первого. Он страдал, думал, что художественный дар его покинул, ринулся в публицистику ("Выбранные места из переписки с друзьями"), но и тут у большинства современников понимания не встретил, отчаялся и умер.
И откуда такая блажь – спасать людей от них самих?
Гоголь не был наивным, прекраснодушным человеком. Тут другое. Есть люди, которые подбирают и выхаживают раненых птиц или замерзающих щенков и котят. Не для того, чтобы совершить хороший поступок, а по безотчётному внутреннему позыву. Вот так и Гоголь пытался подобрать и выходить человечество.
Не получилось. Мы даже то немногое, что осталось от гоголевского завета, читаем неправильно.Мёртвые души" у нас – сатира,Ревизор" – сатира...
Но Гоголь не был сатириком! Сатира – это способ отстраниться от порока (а значит, пройти мимо раненого птенца) а Гоголь жалел своих героев, жалел людей. Хлестакова – не в меньшей степени, чем Башмачкина.Ревизор" – очень печальная комедия, сущностно смешного в ней столько же, сколько в "Шинели" (в которой ведь тоже есть забавные речевые обороты и наблюдения).
Никто из читателей моих не знал того, что, смеясь над моими героями, он смеялся надо мною ("Выбранные места из переписки с друзьями").
Каким был Гоголь, сделавший для русской литературы не меньше (если не больше!..) Пушкина?
Если коротко: это сентиментальный, чувствительный человек минорного склада, ничуть не весёлый. Его юмор – инструмент приспособления и выживания ("читатель ждёт уж рифмы "розы" – на вот, возьми её скорей"). Все его произведения в разной степени автобиографичны.
Одно из лучших воспоминаний о нём – Авдотьи Панаевой. Был литературный обед, все ждали Гоголя. Молодёжь волновалась – что-то скажет им солнце русской словесности? Пришёл Гоголь – маленький, нахохленный – молча съел тарелку гречневой каши и ушёл….
Первое впечатление этой почти страшной фигуры, прислонившейся к грубой глыбе камня, точно ударило. Большинство ждало образа, к которому привыкло… И вместо этого явно трагическая, мрачная фигура; голова, втянутая в плечи, огромный, почти безобразящий лицо нос и взгляд – тяжёлый, угрюмый, выдающий нечеловеческую скорбь….
А это воспоминание об открытии памятника Гоголю – того, что теперь на Никитском бульваре. Люди были ошарашены. Вместо рифмы "розы" они увидели то, что есть. То, чего не замечали раньше.
Давайте прочтём финал его "искрящейся смехом" "Сорочинской ярмарки". (Спасибо товарищу, напомнившему мне недавно об этом финале.) Итак, свадьба, пляска:
Люди, на угрюмых лицах которых, кажется, век не проскальзывала улыбка, притопывали ногами и вздрагивали плечами. Всё неслось. Всё танцевало. Но ещё страннее, ещё неразгаданнее чувство пробудилось бы в глубине души при взгляде на старушек, на ветхих лицах которых веяло равнодушием могилы, толкавшихся между новым, смеющимся, живым человеком. Беспечные! даже без детской радости, без искры сочувствия, которых один хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет делать что-то подобное человеческому, они тихо покачивали охмелевшими головами, подплясывая за веселящимся народом, не обращая даже глаз на молодую чету.
Гром, хохот, песни слышались тише и тише. Смычок умирал, слабея и теряя неясные звуки в пустоте воздуха. Еще слышалось где-то топанье, что-то похожее на ропот отдаленного моря, и скоро все стало пусто и глухо.
Не так ли и радость, прекрасная и непостоянная гостья, улетает от нас, и напрасно одинокий звук думает выразить веселье? В собственном эхе слышит уже он грусть и пустыню и дико внемлет ему. Не так ли резвые други бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим, теряются по свету и оставляют, наконец, одного старинного брата их? Скучно оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему.
Не знаю, кто придумал, что заканчивать текст цитатой – дурной тон. По-моему, дурной тон – наоборот, что-то ещё бормотать после слов, взыскующих немой сцены.
Журнал «Лучик».
Подписаться на Пикабу Познавательный. и Пикабу: Истории из жизни.