"Семья. Никому не верь" Глава 1
Городок был серым. Таким же серым, как и мои будни в этой маленькой съёмной однушке на окраине. Седьмой месяц я пряталась, боясь даже весточку дать маме о себе. Живот был уже тяжёлым шаром, постоянным напоминанием о том, кем он был зачат и какой ценой мне дан. Я ненавидела каждое его движение, каждый толчок изнутри. Это была не жизнь, а ожидание. Ожидание неизбежного.
Я жила тихо, казалось - неприметно. Не выходила без крайней необходимости, зашторивала окна, покупала продукты в разных магазинах, расплачиваясь наличными из тех денег, что нашла в комоде доктора Валисова. Каждый скрип тормозов во дворе, каждый стук в соседние двери заставлял сердце бешено колотиться и сжиматься в ледяной ком. Я ждала их. Ждала его.
И они пришли.
Стук в дверь был на удивление вежливым, почти слышным. Я замерла у плиты над кастрюлькой с кашей. Тишина. Потом стук повторился, уже чётко, настойчиво.
— Ольга Владимировна? Откройте, пожалуйста. Мы от Якова Сергеевича.
Я нерешительно замерла. Не шевелилась, в надежде, что они решат, что ошиблись квартирой, и уйдут. Голос за дверью был спокойным, почти учтивым. От этого становилось ещё страшнее.
— Мы знаем, что вы там. Откройте. Мы не причиним вам вреда. Нам нужно поговорить.
Я медленно, крадучись, подошла к двери, прильнула к глазку. В тусклом свете коридора стояли двое. Один из них крупный, плечистый, с каменным, непроницаемым выражением лица. Второй поменьше, в очках, скорее тощий, чем худой. Они не ломились, не пытались вышибить дверь.
Инстинкт кричал — не открывай! Беги! Но куда? С семимесячным животом, без денег, без настоящих документов? Да и я была в ловушке. У меня даже балкона нет, а с третьего этажа беременной не спрыгнешь.
— Мы здесь, чтобы помочь, — снова сказал тот, что в очках. Его голос звучал убедительно. — Вам угрожает серьёзная опасность. Ахмедов знает, что вы живы. Его люди уже в городе. Лишь вопрос времени, когда они придут сюда. Они ищут вас.
Сердце упало куда-то в пятки. Холодный пот выступил на спине.
— Единственное безопасное место для вас сейчас рядом с Яковым Мединским. Он гарантирует вашу безопасность и безопасность ребёнка.
Он сказал это слово — «ребёнок». И что-то ёкнуло внутри. Ненавистный, чужой, но всё-таки ребёнок. Мой ребёнок.
Я медленно, будто во сне, повернула ключ и отодвинула цепочку.
Дверь открылась. Мужчины не сделали ни одного резкого движения. Тот, что в очках, даже сделал полушаг назад, давая мне пространство.
— Собирайте самые необходимые вещи. У нас мало времени.
— Как я могу вам верить? — выдохнула я сипло и несмело. — Он же… Он хотел меня убить. Он сжёг ту клинику со всеми людьми.
Человек в очках покачал головой, его лицо стало почти что скорбным.
— Это был Ахмедов. Месть за своего человека, Джамала. И попытка замести следы. Яков Сергеевич не стал бы уничтожать… наследника. Поверьте. Сейчас не время для объяснений. Нужно вывести вас, пока они не поняли, что мы уже здесь.
Я посмотрела на его лицо, на холодные глаза его напарника. У меня не было выбора. Не было сил бежать дальше. Была только всепоглощающая усталость и животный страх за жизнь того, кто бился у меня под сердцем.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и побрела в комнату за своим жалким рюкзаком. Люди Якова не заходили в квартиру, терпеливо ожидая в коридоре. Когда я вышла, тот, что больше, мягко взял рюкзак у меня из рук.
— Всё будет хорошо, Ольга Владимировна. Вы в безопасности.
Когда мы вышли на улицу, у подъезда поджидал тёмный внедорожник с тонированными стёклами. Меня усадили на заднее сиденье. Я не знала, везли ли меня обратно к нему в тот дом или в новую, более изощрённую тюрьму.
Глава 2
Внедорожник мчался с дикой скоростью, словно мы убегали от погони. Я сидела, вжавшись в кожаную обивку сиденья, и смотрела, как городской пейзаж сменяется загородным, а потом и вовсе уступает место глухому лесу, ощетинившемуся темными елями.
Мы проехали через массивные кованые ворота, которые бесшумно распахнулись, едва машина приблизилась к ним, и так же бесшумно закрылись позади. Не крепость. Скорее… поместье. Дорога вилась среди ухоженных полей и рощ, и вдалеке я снова увидела знакомые очертания конюшен и ту самую ферму, на которой когда-то пыталась бежать.
Но на этот раз нас привезли не к главному дому, а к другому, поменьше, но не менее величественному, спрятанному в глубине парка. Он выглядел новым, или тщательно отреставрированным, светлый камень, огромные панорамные окна, уходящая ввысь стеклянная стена зимнего сада.
Машина остановилась. Мой спутник в очках вышел первым и открыл мне дверь.
— Добро пожаловать, Ольга Владимировна.
Меня не тащили, не вели под руки, на засовывали в багажник как в первый раз. Мне просто указали путь. Я шла по гравийной дорожке, чувствуя, как под ногами хрустит камень, и каждый звук отдавался в висках тяжелым боем сердца. У входной двери стояли двое. Подтянутые мужчины в темной, идеально сидящей форме без опознавательных знаков. Они молча кивнули моим провожатым.
Внутри пахло свежесваренным кофе. Роскошь была во всем: в паркете, в сияющей люстре, в абстрактных картинах на стенах. Ни решеток, ни закрытых дверей. Только тишина и ощущение, что за каждым углом, за каждым зеркалом скрываются десятки глаз.
— Ваши апартаменты на втором этаже. Лифт здесь, — человек в очках нажал кнопку, и панель бесшумно сдвинулась. — Вам будет комфортно. Вас никто не побеспокоит.
«Не побеспокоит» наверное следовало понимать как «никто не войдет и не выйдет без приказа».
Мне показали в большую спальню с собственной гостиной зоной и огромной ванной. На кровати лежала одежда моего размера, на туалетном столике флаконы с косметикой. Всё было продумано.
Я осталась одна. Подойдя к окну, осмотрелась. Вид был слишком идеальным: озеро, лес, беседка. И двое из охраны, неспешно прохаживающихся по периметру. Без собак. Меня передернуло, когда я вспомнила собак на ферме.
Дверь открылась без стука. Я вздрогнула и резко обернулась.
В дверном проеме стоял он.
Яков.
Он не изменился. Все тот же взгляд цвета расплавленного свинца, холодный и прожигающий. Все та же мощная стать, заставляющая съежиться даже на расстоянии. Он был в простых темных брюках и черной водолазке, подчеркивающей рельеф мышц. В руках он держал папку.
Он вошел, позволив двери закрыться за собой, и остановился в нескольких шагах, изучая меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по плечам, задержался на огромном животе. В его глазах не было ни гнева, ни ненависти, ни… ничего. Пустота. Как у тех охранников у входа.
— Жива. И, кажется, здорова, — произнес он наконец. Его голос был ровным, безэмоциональным, будто он констатировал погодные условия. — Это хорошо.
Я не могла пошевелиться. Ужас, который я копила все эти месяцы, парализовал меня. Ненависть, которую я лелеяла, оказалась бумажным тигром перед его ледяным спокойствием.
— Зачем?.. — выдохнула я. — Зачем всё это?
Он чуть скривил губы, едва заметное движение, которое нельзя было назвать улыбкой.
— Тебя нашли люди Ахмедова. Я устранил угрозу. Теперь ты здесь. Под защитой.
— Под арестом! — голос сорвался на крик, но он остался невозмутим.
— Под охраной. Для твоей же безопасности и безопасности моего наследника. У тебя есть всё необходимое. Не пытайся сделать ничего глупого. Правила просты: не выходить за периметр дома, не пытаться связаться с внешним миром. Всё остальное к твоим услугам.
Он бросил папку на кровать рядом со мной.
— Медицинская карта. За тобой будет наблюдать новый врач. Забудь Валисова. Он был предателем.
Он развернулся и пошел к выходу.
— Я ненавижу тебя!! — крикнула я ему вслед, и в голосе моем заплясали истерические нотки. — Ты слышишь? Я ненавижу тебя за всё, что ты сделал со мной!
Он остановился у двери, положил руку на ручку, но не обернулся.
— Твои чувства меня не интересуют. Интересует только одно, — он бросил последний взгляд на мой живот. — Выполни свою функцию. И останешься жива.
Дверь закрылась. Я услышала щелчок замка. Меня заперли.
Я осталась одна посреди роскошной клетки, сжимая в дрожащих пальцах скользкую кожаную папку, вся сотканная из страха, ненависти и леденящего душу понимания: я никогда отсюда не выйду. Или выйду только чтобы умереть.
Глава 3
Дни в золотой клетке текли, сливаясь в однообразную, удушливую вереницу. Меня кормили изысканными блюдами, поили витаминами, врач, немолодой, молчаливый мужчина, регулярно осматривал меня, отвечая на вопросы односложно и уклончиво. Охрана была непроницаема. Попытки заговорить с кем-либо из них натыкались на вежливый, но железный отпор.
Я была полностью изолирована. Одинокая со своими страхами, ненавистью и ребенком, который напоминал о себе всё чаще и настойчивее.
Единственным лучом в этом царстве молчаливой роскоши была горничная, которая приходила убираться в моих апартаментах. Звали ее Галина. Женщина лет пятидесяти, с добрым лицом и работящими руками. Она не лезла с разговорами, но в отличие от остальных, её молчание не было ледяным. Она иногда ловила мой взгляд и тихо вздыхала, видя, вероятно, моё подавленное состояние.
Однажды, когда она вытирала пыль с туалетного столика, а я сидела в кресле у окна и бесцельно смотрела в парк, наша тишина стала особенно тягостной.
— Хоть бы солнышко выглянуло, — вдруг тихо, будто сама себе, пробормотала она. — Тоска зелёная в такую погоду. Особенно когда одна.
Я молча кивнула, не в силах даже на это найти слова.
Галина помолчала, переставляя флаконы, и снова заговорила, на этот раз ещё тише, почти шёпотом, будто боясь, что стены услышат.
— У меня тоже дочка была… ваших лет. Светлая такая.
Я невольно подняла на неё взгляд. Была…
— Что с ней? — прошептала я.
Галина отвернулась, делая вид, что усердно протирает уже сияющую поверхность.
— Нет её. Случайность… — она резко обернулась, и её глаза были полны внезапно нахлынувших слёз. Но не горя, а страха. — Простите, болтаю я тут. Не слушайте меня.
Она судорожно принялась собирать свои тряпки, чтобы уйти. Но этот намёк, это «нет её» и этот ужас в её глазах всколыхнули во мне что-то острое, болезненное.
— Галя, подождите, — я встала, подойдя к ней. — Что вы имеете в виду? Какая случайность?
Она замотала головой, отступая к двери.
— Ничего. Забудьте. Мне нельзя… Мне нельзя с вами разговаривать. Он запретил.
— Кто? Яков? — имя сорвалось с моих губ с шипящей ненавистью. — Что он сделал?
Горничная зажмурилась, будто от боли, и выдохнула, обречённо опуская плечи. Она посмотрела на дверь, потом на меня, и в её взгляде была жалость. К себе? Ко мне?
— Он не терпит неповиновения, — прошептала она так тихо, что я едва разобрала слова. — Никогда не терпел. Кто против него, все пропадают. Все. Ваша сестра… та, светленькая тоже, похожа на вас… она ведь тоже… Пыталась его обмануть, деньги его присвоить?
Лара. Она говорила о Ларе. У меня перехватило дыхание. Мир сузился до её перекошенного страхом лица.
— Что с моей сестрой? — голос мой был беззвучным шепотом. — Где Лара? Вы ее знаете? Что вы знаете?
Слёзы покатились по щекам Галины.
— Её больше нет. Он узнал, что она его предала, с деньгами его хотела уйти. И… он сам с ней разобрался. Говорят, в последний момент она плакала, просила его пощадить, маму вашу вспоминала… Но он… он же каменный.
Она всхлипнула и резко, по-старчески, вытерла лицо уголком фартука.
— За что? — вырвалось у меня. Внутри всё заледенело. — Я сполна расплатилась!
Галина смотрела на меня с бесконечной, горькой жалостью.
— Он ищет не правду, детка. Он ищет повод показать свою силу. Чтобы другие боялись. Ему всё равно, кто перед ним. А теперь… — её взгляд скользнул по моему животу, и в нём читался неподдельный ужас. — Теперь вы здесь. Ради ребёночка. Только ради него. Будьте осторожны. Ради него. Молитесь, чтобы он родился здоровым и… и нужным ему.
Она выскочила за дверь, оставив меня одну в центре роскошной комнаты.
Я стояла, не в силах пошевелиться, пока слова горничной: «он сам с ней разобрался», «плакала, просила пощадить», «маму вашу вспоминала» — не пронзили сознание раскаленными иглами.
Вся ненависть, весь страх, всё отчаяние, которые копились месяцами, слились воедино в один яростный, беспощадный порыв. Он не просто монстр. Он убийца. Он убил Лару. Добрался до нее, не смотря на то, что уже отомстил через меня. И теперь я следующая. Я и мой ребёнок. Мы всего лишь разменная монета в его больной игре власти и мести.
Я медленно опустилась на колени на холодный паркет, обхватив живот руками. Ребёнок толкнулся изнутри, будто чувствуя мою боль.
Теперь я знала, что с сестрой. И это знание было хуже любой неопределенности. Это была пропасть, в которую я падала без дна, без надежды.
Глава 4
Осознание того, что ты в западне у человека, убившего твою сестру, меняет всё. Роскошь апартаментов больше не казалась утонченной, она стала зловещей, давила. Каждая блестящая поверхность, каждый дорогой предмет мебели выглядели как насмешка. Я видела отражение своего испуганного, осунувшегося лица в зеркале и понимала: это взгляд следующей жертвы.
Я перестала есть. Приносимые под серебряных крышках изысканные блюда стояли нетронутыми, пока их не уносили. Пила только воду.
Галина больше не заговаривала со мной. Она приходила, быстро и молча делала свою работу, избегая встречаться со мной взглядом, и исчезала. Её молчание было красноречивее любых слов.
На второй день моей голодовки дверь открылась без привычного тихого стука. В проеме стояла пожилая, дорого одетая женщина, которую я сразу узнала — Ираида Владимировна. В руках у нее был поднос.
Её лицо, обычно сохраняющее величавое спокойствие, сейчас было напряжено, а в глазах читалась тревога.
— Ольга, дитя мое, что это ты с собой делаешь? — её голос звучал мягко, почти матерински. Она вошла и поставила поднос на стол. На нем дымилась тарелка с легким куриным бульоном и лежали несколько сухариков. — Тебе же нужно силы беречь. Для малыша.
Она подошла ко мне, сидевшей в кресле, и положила свою прохладную, тонкую руку мне на лоб, будто проверяя температуру. Её прикосновение было неожиданно ласковым. И от этого вдвойне подозрительным.
— Он не придет, — сказала она, отвечая на мой немой вопрос. — Уехал по делам. Я настояла, чтобы меня пустили к тебе. Нельзя так, милая. Ты себя губишь. Подумай о малыше.
Она говорила так искренне, с такой теплотой, что на мгновение лед в моей душе дрогнул. Но потом я вспомнила рассказ Галины. Вспомнила Лару.
— Я не могу есть это, — прошептала я, отводя взгляд. — Я не знаю, что там.
Ираида Владимировна вздохнула, и в её вздохе слышалась неподдельная грусть.
— Я понимаю твой страх, Оленька. Поверь, я понимаю. Но голодом ты ничего не изменишь. Только себя и ребёнка ослабишь. Вот что, — она решительно подошла к подносу, взяла ложку и зачерпнула немного бульона. — Я сама его готовила. Лично. На моей кухне. Никто не прикасался. Видишь? — она поднесла ложку к своим губам и сделала небольшой глоток. — Вкусно. И безопасно. Теперь ты можешь есть.
Она протянула ложку мне. В её глазах было что-то такое теплое, почти родственное и моя защитная стена дала трещину. Возможно, это была хитрость. Возможно, отчаяние. Но я была так измучена голодом и страхом, что её жест показался спасительным кругом.
Я медленно взяла ложку. Бульон был действительно вкусным, домашним. Он согревал изнутри, разливаясь по озябшему телу призрачным успокоением. Ираида Владимировна сидела напротив и смотрела на меня с тихой улыбкой.
— Вот и умница. Кушай, всё будет хорошо.
Я доела почти всю тарелку. Она похвалила меня, поправила подушку за моей спиной и ушла, забрав поднос и пообещав навестить меня снова.
Первые несколько минут я чувствовала лишь сытость и слабый проблеск надежды. Может, не все здесь монстры? Может, она действительно пытается помочь?
Но потом в животе возникла странная, едва заметная тяжесть. Поначалу я списала её на то, что желудок, получивший пищу, заработал. Но тяжесть нарастала, превращаясь в тупую, ноющую боль. Потом боль стала резкой и колющей.
Я попыталась встать, чтобы позвать на помощь, но мир вдруг накренился. Пол ушел из-под ног. Я схватилась за спинку кресла, пытаясь удержать равновесие, но мои пальцы ослабли и разжались.
Я рухнула на ковер коленями, упираясь в пол от адской боли, бьющей под ребра, в животе.
И сквозь эту боль прорезалась одна единственная, кристально ясная мысль:
Он. Это сделал он. Он решил избавиться от нас с малышом?
Избавиться от ненужной проблемы.
Я пыталась кричать, но из горла вырывался лишь хриплый, беззвучный стон. Я пыталась доползти до двери, но тело не слушалось.
Последнее, что я увидела перед тем, как сознание поглотила черная, вязкая пустота, — это равнодушные глаза Галины, смотрящие на меня с высоты. И мне почудилось, что в них холодное удовлетворение.
Глава 5
Боль накатила снова, уже сильнее, сжимая поясницу стальным обручем и растекаясь горячей тяжестью по низу живота. Я издала тихий стон, инстинктивно обхватив живот руками. Ребенок внутри затих.
Я точно помню как дверь приоткрылась. На пороге стояла Галина с чистым бельем в руках. Она увидела мое перекошенное болью лицо, моё скрюченное тело, но не бросилась на помощь. Она замерла, и на ее лице не было ни ужаса, ни сострадания. Был лишь холодный, отстраненный интерес. Она просто стояла и смотрела на меня.
— Помогите… — выдохнула я, чувствуя, как еще одна волна боли смывает все мысли. — Ребенок…
Галина не двинулась с места. Она лишь перевела взгляд на дверь, будто ожидая кого-то. Или приказа.
В этот момент в коридоре послышались торопливые шаги. В дверном проеме снова появилась Ираида Владимировна, слегка запыхавшаяся.
— Я забыла свой платок и решила еще раз зайти к тебе… — начала она, но замолчала, увидев меня. Ее глаза расширились от понимания, что она увидела перед собой. — Боже правый! Что с тобой?
Она резко шагнула ко мне, оттесняя Галину, которая наконец очнулась и беспомощно отпрянула в сторону.
— Иди, Галина! — бросила ей Ираида, даже не глядя в ее сторону, и опустилась на колени передо мной, положив руку на мой живот. — Сейчас же вызови врача! И чтоб кто-нибудь доложил Якову! Быстро!
Ее голос звучал властно и четко, без тени той мягкости, что была раньше. Галина послушно метнулась прочь, а я, сжав зубы, пыталась дышать, как читала в статьях про роды. Но это не помогало. Мир сузился до боли, до паники, до леденящего ужаса от того, что это происходит здесь и сейчас под присмотром равнодушной прислуги и женщины, в чьей помощи я боялась верить.
Ираида Владимировна поддерживала меня, что-то говоря тихим, успокаивающим голосом, но я почти не слышала слов. Сквозь туман боли и страха до меня доносилось лишь одно — стук собственного сердца, отбивающего отсчет до неизвестности. И тихий, предательский шепот в глубине сознания: а не этого ли они и ждали? Не этого ли хотела Галина, когда просто стояла наблюдала, как мне плохо.
Боль поглотила всё: страх, ненависть, память. Она была вселенной, которая сжималась и расширялась в такт спазмам, вырывавшим из горла хриплые, животные звуки, о которых я не подозревала.
Ираида не отходила от меня. Её руки, прохладные и уверенные, обтирали мой лоб влажным полотенцем, её голос, низкий и твёрдый, пробивался сквозь рёв в ушах: «Дыши, девочка. Дыши. Всё хорошо».
«Всё хорошо». Это была наглая ложь. Ничего не было хорошо. Я чувствовала, что всё не так, как должно быть!
Дверь распахнулась, впустив двух мужчин в белых халатах и с сумкой с оборудованием. Я их не видела раньше, но сейчас мне было это неважно.
— Преждевременные роды на фоне острого стресса. Сердцебиение плода слабое. Надо ускорить процесс. — Сказал один обращаясь к женщине, я не сразу поняла, что именно ей он отчитывался. Почему? Разве она не одна из прислуги?
Меня положили на каталку. Потолок с лепниной поплыл над головой. Я видела безразличные лица охраны, мелькавшие в дверях. Видела бледное, испуганное лицо Галины, жавшейся к стене коридора. Её взгляд по-прежнему был пустым, но теперь в нём читался и собственный страх, не за меня, а за себя. Если бы Ираида не вернулась, помогла бы она мне? Ответ приходил только один.
Медпункт в особняке оказался оснащённым лучше любой клиники. Я была здесь в процедурном кабинете, но не знала, что оборудован целый родзал. Меня вкатили в Двое мужчин перекатили меня на кушетку, ослепительный свет ударил в глаза. Ираида не отходила, протирала пот, льющийся градом, и крепко держала за руку. Она молилась. Я слышала ее тихие молитвы и от этого было только страшнее.
— Держите её! — раздался чей-то голос. — Почти всё.
Сильные руки прижали мои плечи к столу. Я из последних сил пыталась вырваться, увидев в наклонившемся ко мне враче бездушное лицо Якова. Мне показалось. Это не мог быть он. Это было бы слишком… Но в тот момент сознание играло со мной в злую шутку.
И в этот миг, в самый пик агонии, когда раздался слабый писк младенца, дверь в медпункт шумно открылась.
В проёме, залитый светом из коридора, стоял он.
Яков.
Он был в чёрном, но рубашка была смята, ворот расстегнут. Волосы спадали на лоб. Он дышал тяжело, будто бежал сюда без остановки через весь город. Его взгляд, метнувшись по комнате, нашел меня на столе, залитую потом и кровью, и остановился.
— Почему мне не доложили сразу?! — его голос прорвался сквозь гул в ушах, хриплый, срывающийся. Врачи продолжали свои манипуляции.
— Яков Сергеевич, всё под контролем, преждевременные роды естественным путем. — начал было один из них, но Як одним взглядом заставил его замолчать.
Он подошел к столу рядом, не сводя с меня глаз. А потом медленно опустил взгляд на лежащий там сверток.
— С ним все в порядке? — прорычал он.
— Яков… — Ираида встала между нами. — Мальчик родился здоровым. Семимесячным, но крупным и здоровым. У Мединских других не бывает.
«У Мединских других не бывает» — он сказал, что я ему нужна только до рождения…
— Это… мой сын. — слабо получилось, но он услышал меня. Повернулся, и в этот момент, один из врачей задал вопрос, от ожидания ответа на который у меня всё замерло.
— Прикладываем к матери, или сразу увозим?
***
Новинка на Литнет!
"Семья. Никому не верь" Ася Высоцкая, Лира Кац
Есть бесплатная предыстория - "Мединский. Покажи мне любовь"