Марину разбудил не будильник, а предчувствие. Предчувствие дня, который начнется с крика. Она лежала с закрытыми глазами и давала себе самый главный утренний обет: «Сегодня я не повышу голос. Ни при каких обстоятельствах».
Это было ее ежедневное «Отче наш», ее мантра, ее щит против чувства вины, которое съедало ее изнутри. Марина, мама семилетнего Степана и четырехлетней Софии, больше всего на свете боялась стать своей собственной матерью — женщиной, чей крик был таким же привычным фоном детства, как звук телевизора.
«Сегодня все будет иначе», — пообещала она себе, вставая и натягивая халат.
Первый залп потерь мирного населения случился на кухне. Степан, размышляя о бренности бытия, опрокинул полную чашу какао на только что протертый пол. Лужу в форме бесхвостого кенгуру Марина увидела ровно через три секунды после того, как мысленно похвалила себя за ангельское терпение.
«Не кричать», — прошептала она, сжимая тряпку так, что костяшки побелели.
—Степа, аккуратнее, солнышко.
Степан удивленно посмотрел на нее.«Солнышко» после такой катастрофы? Он насторожился.
Второй акт драмы разыгрался в ванной. София, обладающая уникальным талантом превращать любую чистую вещь в объект современного искусства, разукрасила зеркало зубной пастой. Не просто размазала, а вывела замысловатый узор, отдаленно напоминающий лошадь, проигравшую битву с мясорубкой.
Марина глубоко вдохнула. Воздух пах мятой и яростью.
—Софочка, пасту нужно держать во рту, — выдавила она, и голос задрожал, словно старый «Запорожец» на старте.
—Это лошадка, мама! С крыльями! — просияв, сообщила дочь.
Ирония ситуации заключалась в том, что, пытаясь не кричать, Марина начала говорить каким-то сладким, сиропным, абсолютно не своим голосом. Он был настолько фальшивым, что пугал детей больше, чем откровенный рев. Степан пялился на нее, как на инопланетянку, а София в ответ на сладкое «иди одеваться, зайка» устроила истерику, заподозрив подмену матери.
Кульминация наступила в прихожей. Было 8:15. Выходить надо было в 8:10. Степан, обувая кроссовки, обнаружил, что они «жутко давят на большой палец левой ноги, особенно если подумать об этом». София, уже одетая, внезапно вспомнила, что в садик она пойдет только в юбке-пачке, которая грязная и висит на балконе. На предложение надеть любую другую юбку она ответила воплем, способным вызвать лавину в горах.
Марина стояла, опершись лбом о прохладную дверь. Внутри нее кипел вулкан. Каждая клетка тела требовала одного — крикнуть, рявкнуть, топнуть ногой и установить, наконец, диктатуру. Она сжала кулаки. Она вспомнила все статьи из родительских блогов. «Крик — это травма». «Крик — это бессилие».
И тогда она сделала это. Она медленно выпрямилась, обернулась к детям, которые замерли в ожидании привычной бури, и произнесла тем же сладким, ядовитым, до ужаса неестественным голосом:
— Дорогие мои, если мы сейчас немедленно не выйдем из дома, я, кажется, тихонько сойду с ума. И тогда вместо мамы у вас будет милая тетя, которая все время будет напевать песенку из мультика и кормить вас конфетами на завтрак. И вас заберет папа, а тетя уедет в санаторий.
Она сказала это, улыбаясь. Улыбка была напряженной и жутковатой.
Наступила мертвая тишина. Степан, не говоря ни слова, туго зашнуровал кроссовки. София, всхлипывая, сунула руки в рукава куртки.
Они вышли на улицу. Марина шла и чувствовала себя не праведницей, не победительницей, а актрисой, сыгравшей чудовищно сложную и абсолютно дурацкую роль. Она не кричала. Технически. Она сохранила спокойствие. Формально.
Но когда они дошли до сада, и София, целуя ее на прощание, прошептала: «Мама, а можно, чтобы ты иногда кричала, как раньше? А то тетя из санатория мне страшная», — Марина поняла всю глубину абсурда.
Она не кричала весь день. Она прошла через разлитую воду, разбросанный лего, две ссоры из-за мультиков и три «не хочу спать». Она снова говорила своим сладким, мертвым голосом, и дети слушались ее с пугающей покорностью.
Вечером, когда муж спросил: «Как день?», Марина, выпивая чашку остывшего чая, ответила:
—Прекрасно. Я сегодня ни разу не кричала.
—И как? — обрадовался он.
—Ужасно, — честно сказала Марина. — Я чувствую себя монстром в парике из сахарной ваты. Завтра, наверное, разрешу себе орать по-человечески. Минут пять. По расписанию.
Она поняла, что быть идеальной матерью — не значит не кричать. Это значит, иногда кричать, а потом обнимать. Это значит, ронять горячие пирожки на пол и вместе смеяться над этой катастрофой. Это значит быть живой. Неидеальной. Но своей.
А Степан, засыпая, прошептал ей на ушко: «Мам, а ты все-таки лучше, чем та тетя с конфетами». И в этом был ее главный выигранный бой.
P.S.: Делемся своими лайфхаками как не повышать голос на детей. Психологи советуют досчитать про себя до 10. Кому нибудь это помогает?