Есть такая народная мудрость: если при храме не обретается нищих, убогих, юродивых, то и благодати в нëм не будет. При епископе М. у семинарского собора этой публики было предостаточно. Я хочу набросать портреты, некоторых из них, особо мне запомнившихся.
Первая - женщина с магнитофоном. Вся такая круглая, как колобок, полная, с красным лицом, в красной же, невероятных размеров куртке, которую она не снимала ни зимой, ни летом. Эта самая куртка и придавала еë фигуре окончательную колобковость. Точнее не она, а разное барахло которая эта блаженная носила у себя за пазухой. Было же спрятано там не знамо что: рваные тряпки, ложки, вилки, детские башмачки, пластиковые пакеты и прочий мусор и в довершении всего, какой-то отечественный магнитофон, с двумя деками, торчащий одним краем из под ворота еë облачения. Эта странная женщина никогда ничего ни у кого не просила, ни с кем не разговаривала, лишь стояла и улыбалась, пугая некоторых прохожих своим нездешним видом. Откуда она появилась и куда потом исчезла, никто не знает. Мне же она запомнилась как живой символ напрасного груза, который человек зачем то проносит по своей жизни.
Внутри же собора, раз в неделю, как штык, обретался некий мужичок, роста ниже среднего. Выбирал он себе место всегда в лучах солнечного света, который пробивался сквозь высокие окна храма. Звали мы его исполатобóрец. И вот почему: раз в неделю, после архиерейского богослужения он обязательно подходил к кому-нибудь из семинаристов и спрашивал: а чего это у вас за исполá эти дéспота поëтся?" Мол, деспот же это тиран! Доколе будете тирана славить?! Ему терпеливо объясняли, что деспот с греческого, это владыка, епископ то есть, а испола эти деспота - многая лéта владыке, такое своеобразное приветствие, значит. Но через неделю всë повторялось снова. Тут, как говорится, без комментариев.
Ну и третий персонаж - староверка. Звали мы эту особу так потому, что она ходила в соответствующей юбке в пол, блузе на выпуск, подпояснная, платок носила "на уголок", как и полагается у беспоповцев.
Стояла староверка всегда либо недалеко от архиерейской кафедры, либо рядом с правым мужским клиросом, а рядом с ней, на полу, возвышалась стопка богослужебных книг, которые она поочерëдно раскрывала, чтобы следить за службой.
Расскажу два потешных случая, свидетелем и участником которых я оказался.
Один из них - венчание старшего иподьякона. Нечего и говорить, таинство волнительное и торжественное для всех причастных. И тут ещё не факт для кого больше, для родителей или для самих молодожёнов.
Венчать позвали отца - проректора по воспитательной работе. И вот молодые стоят, как и полагается, у притвора. Жених в строгом костюме, невеста вся ослепительно белая, с оголëнными плечами. Тут двери открываются и в храм, эдак по-кошачьи, с неизменной книгой в руках, проникает староверка. А мой взгляд падает на лицо будущей тëщи, глаза которой наполняются смесью тревоги и негодования. Отец же проректор, дабы немного разрядить атмосферу, тихим голосом говорит: "Братья и сестры, если вы не против, мы начинаем."
"Я против, - говорит староверка, - невестадней - голая!"
И тут я вижу как мама невесты медленно сползает по стенке на пол.
Следущий, короткий эпизод, произошëл с непосредственным моим участием. Поймала меня как-то эта поборница храмового благочестия на крыльце собора, выходящим после иподьяконских послушаний и говорит: "А что это за тоненькая книжка в серой обложке, которую вы подаëте читать владыке?"
"Святильнычные молитвы"- отвечаю я. "Дайте мне их пожалуйста скопировать - говорит блаженная староверка, - я их Вам через несколько дней верну".
И я как будто под гипнозом возвращаюсь в алтарь беру соответствующую книжицу и вручаю блаженной. Тут нужно понимать, что архиерей зачастую служит не раз в неделю, ездит по епархии и проч. Словом не выперли меня тогда из семинарии по счастливой случайности, наверное молитвами этой юродивой тëти, блаженству которой причастился и я.
Книжку в серой обложке она мне вернула, как и обещала, встретив около приëмной архиерея через несколько дней.