— Воу! — хмыкает Северов, — Какие слова, оказывается, знает твой рот.
— Он ещё и не такие знает, — киваю я. — И вот, как женщине, мне твоё решение не понятно. Я чувствую себя куклой. Очень дорогой и любимой.
— Нет, Соня, — хмурится Сергей, вставая из-за стола и подходя ко мне ближе, — я всего лишь хочу, чтобы ты научилась общаться с людьми. Не была такой доверчивой и наивной.
Я закрываю глаза и мотаю головой.
— А я каждое день рождения с четырнадцати лет загадываю одно желание: чтобы за год у моей жизни появилась меньше серых полутонов. Я не больная от того, что просто не успеваю подстраиваться под уровень человеческой подлости или хитрости. Да если уж совсем честно, то посторонние люди меня не трогают! — я перевожу дыхание, понимая, что зашла в словах за ту черту, когда отмотать назад уже нельзя. Нужно договаривать. — Гораздо сильнее меня обидели два моих близких человека. Самых близких. Которые знали, куда бить.
— Ты можешь уволиться, Соня, — сжимает зубы Сергей. — Без высокопарных слов. Я всем тебя обеспечу. Но пойми! Последнюю неделю я только и делаю, что разруливаю ситуации, которые спровоцировал твой наивняк! У меня своих проблем навалом! Ты можешь просто жить со мной, учиться, готовить, быть со мной в постели…
— И не доставлять проблем, — перебиваю я его, заканчивая мысль. — Вот только у меня другое мнение. Чего вам самим, люди, мешает жить и не создавать проблем другим? Не пытаться взять чужое, обмануть, прогнуть, стравить, потому что можешь?
— Потому что это мой мир, Соня! — всаживает кулак в стол Северов. — И он такой. Тебе придётся научиться в нем жить и смириться ещё с кучей несовершенств, в том числе и отвратительных! И ещё, — его голос, понижается, становясь вкрадчивым. — Я тебе запрещаю повышать на меня голос. В том числе, выяснять отношения на рабочем месте. Ты поняла?
— Я все поняла, — хмыкаю, поджимая губы и чувствуя в носу предательское першение. — То есть мне сейчас нужно уволиться, поехать домой, приготовить ужин и ждать тебя голой, — говорю с циничной усмешкой. — На столе? Ты же, кажется, вчера там хотел?
— Соня, — Сергей больно хватает меня за предплечья и встряхивает. — Придержи язык, детка, если не хочешь, чтобы я поступил с тобой, как со взрослой женщиной.
— А что тебе даёт это право? — я прищуриваюсь уже почти падая в обморок от своей смелости и понимая, что, возможно, через десять минут у меня не будет Северова. — Что, Серёжа? — качаю головой. — То, что ты делаешь мне ремонт, одел меня, разрешаешь у себя жить и кормишь? Или может то, что ты первый в моей жизни? Или чувства?
— Дура! — срывается Сергей.
Меня снова больно и собственнически целуют. Губы, зубы, везде его руки. Голова кружится.
В груди остро и эйфорично пульсирует, а мысли мечутся, от понимания, что у меня есть сейчас последний шанс помириться с Северовым. Позволить ему сделать с собой все, что он захочет в этом кабинете, а потом ещё дома и… я даже не сомневаюсь, что мне будет хорошо. Да я почти умираю, от обычных поцелуев! Только что потом? Я ведь не справлюсь.
Мы тяжело дышим друг другу в рот. Сергей сжимает меня в своих руках. И самое абсурдное то, что именно эти руки мне хочется целовать и, рыдая, просить о помощи. Просить как-то решить сложную задачку, которая кажется мне абсолютно патовой. И чтобы мы остались.
Но, может быть, я не мудрая женщина, а у Северова действительно нет сил…
— Нет… — уворачиваюсь я от его губ.
— После завтра, — Сергей вжимается лбом мне в макушку, — будет готова твоя квартира, Соня.
У меня внутри все обрывается. Я этого хотела? Нет, точно не этого. Но, видимо, нельзя просить чего-то у сильного. Даст.
— Серёжа… — я давлю в себе всхлип.
Сейчас самое время кричать о том, что я его люблю. И просто, видимо, иногда не понимаю, что он меня тоже.
— Ну тихо, — его пальцы зарываются в мои волосы и укладывают голову к себе на грудь. — Ты — моя девочка. Это ничего не поменяет. Если хочешь, ищи другую работу.
— Ты придёшь сегодня домой? — я решаюсь поднять на него глаза.
— Я постараюсь, — кивает он.
Кто-нибудь видел мою девочку?
Сергей
Я не подозревал, что молчание женщины — это больно.
Что это так пробирает до печёнок и заставляет ощущать себя вывернутым наизнанку.
Особенно, когда ты слышишь его звоном в тишине квартиры и чувствуешь на вкус даже в утреннем кофе.
И я сейчас говорю не о том молчании, когда чей-то рот не произносит ни звука, я говорю о другом. Когда в словах есть только буквы в определённом порядке с паузами на дыхание, а смысла нет.
Нет обиды, глупостей, восхищения бесконечного и абсолютного, к которому ты так привык.
Раньше мне бы было все равно, а теперь я загибаюсь от этой тишины.
Уверенность, в том, что Соня должна прийти сама и принять мои правила, тает с каждым часом. Это заставляет чувствовать себя отвратительно и сильно сомневаться в своей правоте.
Просто хотя бы потому, что какой в ней толк, если твоя женщина несчастна?
Если она больше не вьётся хвостиком, не пристает с вопросами и ничем не беспокоит!
Мое тело голодает. Нервы взвинчены рабочими проблемами до предела. Мы теряем большие деньги, бесконечно откупаясь от проверок. Голова не справляется с потоком информации и ее обработкой.
Мне хочется, чтобы Соня меня почувствовала. Хочется обнять ее и выспаться, но она не позволяет к себе прикасаться.
Ну что я, млять, должен теперь поклясться ей, что у меня есть только работа? И только поэтому я прихожу домой глубоко за полночь?
Да и черт с ним, я готов поклясться, но она не спрашивает! А оправдываться — это уже перебор.
Радует только одно — про ключи от своей квартиры Соня не заговаривает. Это даёт мне иллюзию того, что мы все-таки столкнёмся где-то в коридоре и взорвемся.
До одури хочу свою маленькую девочку назад!
И даже готов признать ее правоту в том, что на самом деле из нас двоих «лечиться» нужно мне.
Лёха, когда я попытался объяснить ему свои терзания, вынес мне диагноз, что я — начинающий «каблук» у малолетней девицы.
Да и черт с ним. Пусть так.
Правда в том, что когда Соня светится, счастлив я сам. Просто должен страховать безопасность, давать стабильность… и все получится.
В моем кармане второй день лежит обручальное кольцо.
Крыша съехала от мысли, что я могу потерять Соню, и я купил.
Но как? Как, мать вашу, все вернуть, если у меня, кажется, получилось обнаружить в восторженной, Чудной девочке серьёзный такой стержень.
— Приятного аппетита, — передо мной появляется тарелка с запечеными картошкой и мясом.
Красиво. Она старалась.
— А ты? — ловлю Соню за руку.
Сегодня я впервые за неделю вижу ее еще не в постели.
— Я уже поужинала, — она жмёт плечами и косится на часы. — Одиннадцать… Завтра в институт.
— Поговори со мной, — хмурюсь и давлю интонацией, хотя прекрасно понимаю, что нужно говорить иначе.
— Да, — кивает, присаживаясь на стул, — я бы хотела.
— Я уволил Татьяну… — говорю, ожидая реакции.
— Хм… — тянет Соня почти с сожалением. — Почему?
— Объяснил, что люблю тебя и, что ей, действительно, ни к чему оставаться на должности продавца. Ее компетенции гораздо выше. Она уволилась сама.
— Это хорошо, — кивает Соня. — Наверное, спасибо.
— Ты можешь вернуться на работу, если хочешь, — предлагаю ей вкрадчиво.
— Нет уж, спасибо, — она хмыкает. — По мнению моего бывшего начальника, я однозначно и с треском завалила испытательный срок.
— Тогда просто, потерпи немного, — прошу ее, игнорируя едкость. — Я надеюсь, что на следующей неделе вся канитель с проверками закончится, и мы с тобой куда-нибудь улетим отдохнуть. Ты же никогда не была за границей, — задаю вопрос, а сам мысленно бьюсь головой об стол. Дожился. Снова пытаюсь купить ту, что не покупается. — Хочешь на море? Прогуляешь недельку института?— Я не смогу никуда полететь, — Соня отрицательно качает головой. — Я нашла новую работу.
— Так, — выдыхаю. — И где? — стискиваю в пальцах вилку.
— В детском центре буду преподавать игровой английский малышам. Он недалеко от института. Занятия с шести вечера.
— Молодец… — выдавливаю, пытаясь найти в себе силы порадоваться искренне, но не могу.
Потому что воспринимаю эту новость, как шаг Сони подальше от меня.
Да что это такое вообще!
Психуя отбрасываю вилку в сторону и поднимаюсь.
— Пойдем, — беру со стола ее ладошку и тяну в коридор.
Соня двигается за мной настороженно, но послушно.
Останавливаюсь между двух дверей в спальню и в гостиную.
— Как думаешь, — разворачиваюсь к своей девочке, чуть вжимая в стену. — Где ты должна спать?
Она закусывает губку и утекает взглядом на кровать.
— Там…
— А я? — не сдерживаясь, от ее близости, несколько раз глубоко вдыхаю запах волос, убранных за ушко, и просто теку головой от желания внести в наши отношения определенность.
Засовываю руку в карман брюк и нащупываю коробочку с кольцом.
— Ты тоже должен спать в постели, — говорит на выдохе Соня. — Надеюсь, что только в этой…
— Я тебе клянусь, — рычу ей в ушко.
— Это хорошо, — она заметно расслабляется. — Но я решила последовать твоему совету. После завтра у меня врач. Хочу попросить ее прописать таблетки. И тогда…
— Ясно, — прерываю Соню, чувствуя, что в груди горит так, будто я хапнул смесь перцев чили.
«А ты собрался звать ее замуж,» — пульсирует в голове. — «Идиот.»
Я опускаю руки и отхожу от Сони на шаг назад.
— Это правильное решение, — киваю. — Ты — молодец, детка.
Снизу и сверху.
Соня
— Так, — преподавательница спускает на кончик носа очки и поправляет шаль на плечах. — Посмотрим кто из вас выжил после нового года…Артемьев? — зачитывает с тяжёлым вздохом.
— Это кто вообще такой? — катится по аудитории шёпот.
— Ясно, понятно, — хмыкает женщина и что-то помечает в журнале. — Ахтырская?
Я вздрагиваю при упоминании фамилии Олеси. Ее действительно нет на паре. И первым моим порывом, конечно, было позвонить и спросить, что случилось, но я смогла себя остановить. Достаточно.
— Чудная, где твоя подруга? — допытывается преподавательница.
— Я не знаю, — жму плечами.
— В туалете она, — отвечает кто-то из девочек с задних парт. — Сказала, что плохо ей там стало.
— Иди сходи, Чудная, — кивает мне преподавательница. — Проверь пульс.
— Я? — переспрашиваю чуть заторможенно, пытаясь найти причину отказаться.
— Ну ты, ты, — кивает мне. — Давай бегом, кому сказала, — продолжает она бескомпромиссно, — а все остальные пишем…
Я, нехотя, встаю из-за парты, беру телефон и выхожу из аудитории.
Закрываю дверь и торможу.
Идти или нет? Сказать, что не нашла.
А вдруг Олесе там правда плохо?
Совесть заставляет мои ноги двигаться в конец коридора.
«Просто зайду, спрошу как дела и уйду.»
Повторяю эту фразу про себя, как мантру.
Жму ручку туалета, открываю дверь и сразу вижу возле раковин Олесю, которая жадно пьёт воду из-под крана.
— Привет… — замираю на пороге.
— Привет… — она хрипло прокашливается, выключает воду и выпрямляется, вытирая рукавом губы.
— У тебя все нормально? — киваю ей.
— Ну так себе… — она неожиданно грустно усмехается и вдруг протяжно, по-детски всхлипывает. — Сооонь. Обними, меня, пожалуйста…
Я деревенею. Сердце разгоняется и бьет кровью в виски, требуя подойти. А голова кричит, чтобы не смела! Ни за что и никогда!
— Извини… — качаю головой. — Я не могу.
— Прости меня, — понижает голос Олеся. — Я сама себя наказала. Страшнее некуда.
— Ты о чем? — холодеет у меня в желудке.
Олеся скашивает взгляд в бок и тяжело выдыхает воздух, будто собираясь с духом.
— Я беременна… — всхлипывает она.
— О Боже, — я прислоняюсь спиной к стене. — Это точно? — переспрашиваю.
— Уже все унитазы тут пометила, — закрывает она лицо ладонями и, качнувшись, опускается на подоконник.
Я слышу, как она беззвучно плачет и не могу от неё закрыться. Больно, больно! Очень!
Не выдерживаю нашего расстояния. Подхожу и сажусь на другой край подоконника.
— Ты совсем не хочешь ребёнка? — Спрашиваю дрожащим голосом.
— Я бы оставила, Сонь, но мы же пили, курили, как черти. А Олег… он же вещества, оказывается, разные принимал. Я думала просто характер такой. Сама почти истеричкой стала… Может, и мне что-то подмешивал.
— Ты же говорила, что не любишь его? — говорю я совершенно невпопад, имея ввиду, что нужно предохраняться, если у вас не серьезно или не понятно, как у нас с Сергеем.
— А я и не любила. — отзывается подруга, — Просто в какой то момент поверила, что лучше него мне не светит…
— Почему ты мне не сказала? — я обессиленно прикрываю глаза. — Почему не поделилась?
— Потому что ты бы осуждала, — хмыкает Олеся. — Говорила бы правду в глаза, а ее никто не любит. Потом ещё Северов этот твой появился. Я как тебя счастливую в новом пальто увидела, сразу поняла, что ты мужика козырного отхватила. И как тут расскажешь…
— Кошмар какой, — я зарываюсь пальцами в волосы и поднимаю их от корней. — Ааааа! Олеся! — не выдерживаю я, повышая голос. — Ты же понимаешь, что я вообще теперь не понимаю, как с тобой общаться! Меня чуть не убили, могли ограблением подставить на большие деньги, да ещё ты сама! Как ты могла взять кулон! Я все знаю! — говорю почти рыдая, остро переживая зарытое поглубже предательство лучшей подруги. Почти сестры.
— Нет, — мотает головой Олеся. — Все не так было. Я клянусь. Кулон твой случайно между подушками диванными в клубе нашла. Отдать хотела, а вспомнила про него только на следующий день к вечеру, когда протрезвела. Решила, что на новый год с платьем надену, а потом верну. Ну а дальше — ты сама все знаешь. Прости меня, пожалуйста, за всю ту дичь, что я тебе наговорила. Ты — самая лучшая. Ты это заслужила и заработала, а я на дно пошла. — Олеся глубоко вдыхает и откидывается головой на стекло. — А когда ты летишь вниз, остановиться невозможно. Ты зол, обижен, предан, мир кажется гадким и несправедливым… Извини, «виноватой» оказалась ты. Если скажешь, забрать кулон у мамы Любы, я заберу и все расскажу.
— Да уж… — я невесело хмыкаю. — И что теперь? Что собираешься делать?
— Прерывать… — она жмёт плечами. — Страшно… даже идти второй раз к ним страшно. Я вчера у врача была. Столько всего услышала, что пол ночи не спала… А под утро их примочки металические снились, что они меня ими, как утку, фаршируют, и у меня живот растёт.
— Так подожди, — я, ничего не понимая, мотаю головой. — Это какой у тебя получается срок?
— Больше шести недель…
Олеся робко подползает ко мне и, чуть касаясь, кладёт голову на плечо.
— Только маме Любе не говори. Я как-нибудь сама решу… Ей плохо станет.
— Так, ну вот что, — я говорю решительно, понимая, что сейчас должна поступить именно так, а вот общаться или нет — буду решать потом. — У меня завтра запись к хорошему врачу. Пойдёшь на мое время. И я попробую попросить Сергея тебе помочь. — Перевожу дыхание, не зная, что ещё сказать, и просто чтобы поддержать, глажу Олесю по руке. — Ты извини. Честно говоря-ничего в этой теме не понимаю… Но когда задумывалась, была уверена, что обрадуюсь.
— У тебя так и будет, Сонечка, — вымучено улыбается Олеся.
Меняется в лице и снова срывается в одну из кабинок.
Я достаю телефон и набираю номер клиники.
— Алло, здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, а можно в завтрашней записи к Ярцевой изменить фамилию пациента?
Нет или да.
Сергей
— Алло, — сонно выдыхаю в трубку и пытаюсь разлепить глаза.
На грудь давит плед. Не помню, чтобы укрывался… Скольжу пальцами по пуговицам мятой белой рубашки и вспоминаю, что вообще вчера только присел на диван. Собирался ещё в душ сходить и в постель к Соне прийти, но, видимо, не дошёл.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Серж Олли